— Это для воды. Она стекает в небольшой колодец и уходит оттуда в пруд, что снаружи. Звук… даже не знаю, как его описать. — Антонелла задумалась. — Sussurri.

— Шепот.

— Да. Как шепот.

Оставшуюся часть круга прошли молча, остановившись ненадолго на последней полянке, у статуи Венеры, склонившейся над мертвым Адонисом — последним элементом композиции, посланием неизбывного горя и невосполнимой потери, почти невыносимым после всех тех историй, свидетелями которых они стали.

Что-то еще было бы лишним. Сад уносил далеко, но, как только вы начинали ощущать силу его скрытного влечения, он отпускал вас.

Даже если не принимать в расчет скульптуры, место это обладало некоей тревожной притягательностью. В ней, в этой лесистой юдоли, было что-то таинственное, потустороннее. Может быть, из-за ощущения замкнутости, герметичности, сопряженной с присутствием воды, здесь словно сохранялся дух древних собраний и деяний. Вы чувствовали, что вы — не первый, кого затянуло сюда, что полуголые дикари тоже натыкались на него и почитали это место колдовским.

Федерико Доччи пришлось бы сильно постараться, чтобы найти лучший участок для мемориального сада, чем то, что уже населяли мерцающие фигуры из некоего призрачного прошлого. Он ловко использовал его для собственных целей, заслонив посадками вечнозеленых деревьев, которые направляли взгляд, манили и путали независимо от времени года. Он пробил бреши в этой сумрачной чаще, расчистил поляны, сохранившие запах священных рощ, связал их извилистыми, то сужающимися, то расширяющимися тропами, создав геометрию почти музыкальную, пронизанную ритмом простора и замкнутости, света и тени.

Заложив это новое королевство, Федерико посвятил его Флоре, богине цветов, и заселил персонажами из древних мифов, теми, что властвовали над ней и руководили ею: Гиацинтом, Нарциссом и Адонисом. Все они умерли трагически, и все продолжили жить в цветах, поднимающихся из земли, политой их кровью, в тех самых цветах, что каждую весну украшали землю на определенных для них участках сада.

Тень их историй, гнетущих, меланхоличных, накрывала сад. То были истории страсти, неразделенной любви, зависти, ревности, тщеславия и преждевременной смерти. Но в них звучал и голос надежды. Потому что как боги, вступаясь за павших юными, наделяли их бессмертием, так и Федерико, увековечив память о жене, отнятой у него в нежном возрасте, обеспечил ей вечную жизнь.

Поднимаясь с Антонеллой к вилле, Адам подумал о том, что лишь сейчас, впервые, полностью постиг красоту замысла, его логику, утонченность, связность. Но почему только сейчас? Не подтолкнуло ли к прозрению присутствие Антонеллы?

Он взглянул на нее украдкой. Она шла рядом — свободным, твердым шагом, подняв голову и, как танцовщица, отведя назад плечи.

Поймав его взгляд, Антонелла улыбнулась:

— Как будто просыпаешься, да?

— Что?

— Я говорю о том, что, когда выходишь из сада, в реальный мир возвращаешься не сразу.

Ему захотелось вдруг сказать ей, как она прекрасна. И почему. Потому что несет свою красоту беззаботно и легко, без намека на тщеславие, так же, как и шрамы на лице. Он уже почти открыл рот, но вовремя сдержался.

Она вопросительно, чуть склонив набок голову, посмотрела на него:

— Вы собирались что-то сказать?

— Да, собирался. Что-то, о чем наверняка бы потом пожалел.

Антонелла согласно кивнула:

— Да, так тоже бывает.

Сделать остановку на нижней террасе предложила она. Они устроились на одной из скамеек с видом на оливковую рощу. Антонелла попросила сигарету, затянулась и опасливо, через плечо, взглянула на виллу, словно проверяя, не наблюдают ли за ней.

— Бабушке не понравится, что я курю, — объяснила она.

— По-моему, здесь вы в безопасности. В том смысле, что она ведь не встает.

Антонелла пожала плечами:

— Может быть. Ей нравится устраивать драмы из-за мелочей. — Она помолчала. — Нет, так нельзя. Я не права. Бабушка проболела всю зиму… una bronchite… как это по-вашему?

— Бронхит.

— Да. Доктор очень за нее беспокоился. Как и все мы. С тех пор и не поднимается.

— А вы не пробовали ее поднять?

— А надо было? — В ее ответе прозвучало раздражение.

— Думаете, притворяется?

— Думаю, ей не очень-то и хочется. В любом случае она переезжает. До конца года точно.

— И куда же?

Антонелла повернулась и, держа между пальцев дымящуюся сигарету, вытянула руку.

— Туда.

На возвышенности, за хозяйственными постройками, виднелся большой квадратный дом. Солнце окрашивало его оштукатуренные стены оранжевым цветом, окружающие кипарисы бросали на них полоски теней. Для простого работника, пожалуй, чересчур роскошно, а вот для хозяйки поместья?