— Не согласен. Не представляю, чтобы она пряталась.

— Не представляете? — Синьора Доччи равнодушно пожала плечами.

— Знаю, я встречался с ней только однажды, но больше всего меня поразило то, как она держалась, нисколько не стыдясь, без всякого смущения. То, как она носит волосы… как держится… Нет, Антонелла не прячется.

— Думаете, она не смотрит каждое утро в зеркало и не желает, чтобы все получилось по-другому?

— Может быть. Не знаю. Но из-за того, что у нее это есть, она только еще красивее. Потому что не прячется…

— Вы в это верите?

— Да, верю.

Поначалу он увидел в ее взгляде только усталость и терпение и вдруг почувствовал себя едва ли не мальчишкой в присутствии человека, прожившего намного больше и знающего мир намного лучше. Но потом в ее глазах появилось что-то еще, что-то не совсем понятное. И только когда губы тронула улыбка, сдержанная и немного озорная, Адам понял, в чем дело.

— Вы со мной играете.

— Так приятно видеть, что вы защищаете ее. И вы правы — из-за них она еще красивее.

— Как это случилось?

— Они были возле Портофино, ночью. Ехали в машине. Ее мать сидела за рулем. Ей тоже повезло, всего лишь сломала два ребра.

Вдаваться в подробности синьора Доччи не стала. Более того, тут же оборвала разговор под каким-то надуманным предлогом и отослала его в библиотеку.

Может быть, размышлял Адам, возвращаясь в грот, причина именно в этом: в пустой болтовне, в долгих погружениях в работу, прерываемых только беседами с прикованной к кровати старухой. А если добавить еще и сумасшедшую жару… Стоит ли удивляться, что он теряет хватку.

Поднимаясь по ступеням за гротом, он решил сломать установившуюся модель, внести в свою жизнь какое-то разнообразие, сходить куда-нибудь поужинать, покататься на велосипеде или, может быть, даже махнуть на денек во Флоренцию. Пора, пора что-то сделать — отвлечься от рутины, выскочить из колеи.

Остановившись у подножия амфитеатра, Адам не первый уже раз посмотрел на стоящую вверху Флору. Вверху, но не на самом верху. Увидеть ее точно такой же, как в первый раз, больше не получалось — слова Антонеллы бесповоротно повлияли на его суждение о статуе. Глядя на богиню, повернувшуюся сначала в одну, а потом в другую сторону, он больше не видел классическую, позаимствованную у Джамболоньи позу — он видел женщину, раздираемую каким-то иным чувством, видел дерзко выставленное правое бедро.

Почему ее поставили именно здесь, а не на самом верху? Почему вообще здесь, в этом девятиярусном амфитеатре? И почему ярусов девять, а не семь? Что такого особенного в этом числе? Девять жизней у кошки? Девять планет Солнечной системы? Нет, о Плутоне тогда еще не знали. Может быть, Шекспир… Макбет?.. Ведьмы повторяют свои заклинания девять раз. Нет, когда закладывался сад, Шекспир был еще мальчишкой. Но уже ближе. И оккультная ниточка — это, пожалуй, интересный вариант. Как там говорили ведьмы?

Утроенная сила трех… святая Троица… Святая святых. И что-то еще, какая-то мрачная ассоциация с числом «девять». Но какая?

Он остановился. Достал сигарету. Закурил. Бросил спичку в канавку у основания амфитеатра. И пошел дальше.

До живой ограды оставалось совсем немного, когда ответ пришел сам собой.

Девять кругов Ада в «Божественной комедии» Данте.

Он еще сделал машинально несколько шагов, но потом все же повернулся и поспешил по дорожке к амфитеатру.

Дело было не в том, что статую Флоры поместили на втором ярусе сверху — Адам не помнил, каких именно грешников отправил Данте во второй круг своего Ада, — дело было в надписи на триумфальной арке, горделиво вознесшейся на холмике над статуей.

Через десять минут, едва успев к тому моменту отдышаться, он уже нашел книгу в библиотеке, упал в кожаное кресло и открыл том «Божественной комедии» Данте Алигьери итальянского издания конца девятнадцатого века.

Словарь остался в пансионе, но Адам надеялся, что пока, по крайней мере, сможет обойтись и без него. Даже его знаний итальянского должно хватить, чтобы разобраться, кого отправил во второй круг великий флорентинец.

Вообще-то он так толком и не прочитал «Божественную комедию» от начала до конца. Пролистал на скорую руку, выхватил пару цитат, привел несколько ссылок — другими словами, сделал вполне достаточно, чтобы убедить преподавателя в хорошем знакомстве с текстом. Он мог бы уверенно говорить о неисчерпаемом значении эпической поэмы Данте, отдавшего ей двенадцать лет жизни и завершившего труд лишь перед самой смертью в 1321 году. Он мог бы назвать великих писателей и поэтов, открыто и с готовностью признававших влияние «Божественной комедии» на свое творчество: Уильям Блейк, Т. С. Элиот, Сэмюэль Беккет, Джеймс Джойс. Он даже мог бы указать на строчки в «Бесплодной земле», которые Элиот заимствовал напрямую из поэмы.