— А зачем ей переезжать?

— Сама так решила. Пришло время передать виллу моему дяде Маурицио.

— Может быть, она уже передумала?

— Если бы передумала, сказала бы.

— Может быть, она и говорит, но по-своему.

— Вы не знаете мою бабушку. Она бы сказала.

Возвращаясь к вилле, они оказались неподалеку от прижавшейся к скале маленькой часовни. Антонелла спросила, побывал ли он внутри. Адам ответил, что пытался, но дверь постоянно заперта.

Ключ обнаружился под первой каменной ступенькой, куда его положили, наверное, дабы не утомлять воров долгими поисками. Когда Адам указал на такую возможность, Антонелла пожала плечами:

— Никогда не знаешь, когда и кому он может понадобиться.

Замок противно заскрипел, но все же признал поражение. Внутри на всем лежал огненный отблеск — косые солнечные лучи, просачиваясь через окна, приобретали красноватый оттенок. Всю обстановку представляли с полдюжины незатейливых деревянных скамеек. Впрочем, вор, проберись он в часовню, без добычи бы не остался. Скромный каменный алтарь украшал триптих на тему Поклонения волхвов. Подойдя ближе — почтительно, молча, — Адам попытался определить время его создания.

Сходящиеся перспективы, вытянутые фигуры и теплые тона позволяли отнести живописца к сиенской школе. С датировкой дело обстояло хуже. На взгляд Адама — взгляд не слишком наметанный, — триптих мог быть написан в промежутке от середины четырнадцатого до середины пятнадцатого века. Может быть, еще позже. Он не назвал бы работу шедевром, но в ней явно ощущалось берущее за сердце смешение невинности и пронзительности, то, что можно увидеть порой в глазах мальчишки, глядящего на вас из заднего окна идущей впереди машины.

— Мне нужно побывать там.

— Где?

— В Сиене.

— Вы меня поразили.

— К сожалению, ничего больше сказать не могу.

— Никто не может.

— Думаю, кто-то мог бы.

— А я надеюсь, что нет. Иначе никакой загадки не останется.

Они прошли по часовне, задержавшись ненадолго у небольшой таблички, вделанной в стену под окном. На камне значились имя и дата:

— Мой дядя, — сказала Антонелла.

— Ваша бабушка рассказала мне, что случилось. Ужасная история.

— Его похоронили вон там. — Она указала на пустые плиты. — Я и не знала его по-настоящему. Мы жили тогда в Милане. Когда это случилось, мне было лет десять или одиннадцать.

И сколько ж ей теперь?..

— Двадцать четыре, — сказала Антонелла в ответ на незаданный вопрос. — А вам?

— В следующем месяце будет двадцать два.

В его словах прозвучала слабая нотка отчаяния, как будто он пытался уменьшить разделявшую их брешь, и Адам поспешил спрятать возникшую неловкость.

— А почему он оставил фамилию матери?

— Чтобы Доччи не прервались. Маурицио поступил так же. А моя мать взяла фамилию мужа — она Баллерини.

— А вы?

— Я — Воли. Антонелла Воли.

Он коротко поклонился.

— Адам Стрикленд.

— Стрикленд, — повторила она. Получилось совсем не звучно.

Адам оглянулся на табличку.

— Это из-за Эмилио верхний этаж до сих пор закрыт?

— Да.

Так решил дедушка, пояснила Антонелла. На следующий день после убийства Эмилио в Сан-Кассиано вошли союзники. Приехали солдаты. Виллу обыскали в расчете найти какие-нибудь оставленные немцами документы. Потом солдаты уехали. Дедушка распорядился собрать выброшенную на террасу мебель и отнести наверх. Потом сам закрыл и запер двери на лестничной клетке. Больше в те комнаты никто не входил. После его смерти все думали, что синьора Доччи откроет этаж — проветрить помещения, сделать ремонт. Но она сохранила заведенный порядок.

На выходе из часовни Адам на мгновение задержался и еще раз прошелся взглядом по интерьеру. Если верить собранным в папке документам, где-то здесь, под каменным полом, лежали и останки Флоры Бонфадио, умершей лет четыреста назад.

На террасе Мария застилала стол грубой белой скатертью. Антонелла, наклонившись, поцеловала ее в обе щеки, и Адам заметил, как потеплели у служанки глаза. Впрочем, она тут же посуровела, заметив в нерешительности топчущегося у двери Адама.

— Вы должны остаться. Познакомитесь с моими дядей и тетей. И с кузинами.

— Мне надо идти.

Мария встретила это заявление с полным пониманием, и Адам предположил, что английский она знает лучше, чем склонна признавать.

— Я настаиваю, — повторила Антонелла.

Он остался на полчаса, но и этого времени вполне хватило, чтобы подпасть под добродушное очарование Маурицио и оценить лукавое остроумие его жены. Вместе они составляли приятную пару. Он — высокий, смуглый, хорошо одетый, представительный да еще с подернутыми сединой висками. Кьяра — красивая блондинка с острыми чертами и хрипловатым смехом, выдававшим ее пристрастие к сигаретам, которые она курила беспрестанно, одну за другой, к очевидному неодобрению детей, Родольфо и Лауры.