Слова, как ни крути, сорвались с его языка и в этом смысле были его словами. Но и сейчас, по прошествии времени, он не чувствовал себя их хозяином, не ощущал ответственности за них. У него и в мыслях не было произносить их. Они вырвались сами, по собственной воле. И наверное, это небольшое происшествие беспокоило бы меньше, если бы в нем было больше правды.

Вообще-то он прошел дальше девятого круга Ада — с его ледяным озером и сонмом вмерзших по шею грешников — и сделал шаг в Чистилище.

Но больше всего беспокоило и даже тревожило то, как повлиял его ответ на Маурицио. При упоминании Каина и Авеля лицо итальянца — пусть и на долю секунды — как будто окаменело, а глаза превратились в ледяные кристаллы.

После неспокойной ночи он проснулся поздно, но новый день принес с собой и новую ясность. Он не стал сдерживать мысли, отпустил воображение, предоставив ему нарисовать то, чего не было, или, по крайней мере, дать иную интерпретацию тому, что было, а уже потом, успокоившись, заставил себя думать только о том, что не ставило под сомнение сделанные выводы.

Решимость несколько пошатнулась, когда Адам спустился в кабинет. Полной уверенности не было, но, похоже, кто-то проявил интерес к его лежавшим на столе бумагам. Топография рассортированных по темам заметок определенно изменилась — одни стопки сместились к соседним, другие выглядели чересчур аккуратными. Первым делом он еще раз просмотрел бумаги, нашел листок с записями, имевшими отношение к смерти Эмилио, и сжег его.

Из кабинета Адам направился в расположенную в южном крыле кухню. Владения Марии — просторное, с высоким сводчатым потолком помещение — отличали порядок и чистота. Самой хозяйки видно не было, хотя в воздухе стоял резкий запах какого-то моющего средства. Пошла на воскресную службу? Может быть.

Он огляделся. Столы и полки чистые. Свежие фрукты и овощи аккуратно разложены на глиняных подносах. Медные плошки-сковородки расставлены по полкам слева направо в порядке возрастания размера. О том небольшом пире, что Мария устроила для него и синьоры Доччи накануне вечером, не говорило ровным счетом ничто.

Начинался ужин, как обычно. Заметно утомленная вылазкой во Флоренцию, синьора Доччи тем не менее подробно описала поездку, в программу которой входило посещение старой подруги: «Ее муж — гомосексуалист, и она, прожив с ним столько лет, никак не может с этим смириться». Далее последовало перечисление многочисленных покупок — от сдобренного фенхелем салями до антикварной трости, которую хозяйка передала Адаму через накрытый на террасе стол.

Настоящим украшением трости была вырезанная из слоновой кости рукоять в форме человеческого черепа.

— Весьма кстати, — заметила синьора Доччи. — Буду сжимать ее до самого конца. И не имею ничего против такого напоминания.

Опасаясь, что разговор может увлечь его к опасным глубинам, Адам повернул к мелководью и спросил о выставленных в кабинете черепах.

— Мой отец был натуралистом, ботаником. Это уже потом его заинтересовала археология. Он вообще многим увлекался. Теперь я понимаю, что ему не хватало четкого ориентира, цели, на достижении которой он мог бы сосредоточиться. В то время такая разбросанность казалась нам чем-то интригующим, забавным.

Что же касается черепов, то они действительно принадлежали орангутангам и служили напоминанием о семейном путешествии в голландскую Ост-Индию, предпринятом еще в прошлом столетии. Синьора Доччи сказала, что уже не помнит, возражала ли ее мать, когда отец предложил всей семье отправиться с ним через океан. Она вообще почти ничего не помнила о том периоде своей жизни, поскольку в 1884-м, когда пароход вышел в море из Ливорно, ей едва исполнилось шесть лет.

— А виноват во всем ваш мистер Дарвин с его теориями эволюции и естественного отбора. Мой отец, будучи натуралистом, оставался человеком глубоко религиозным, строгим католиком, и принять новые идеи ему было нелегко. Двадцать лет он сражался с ними словесно, а потом отправился на поиски доказательств, которых так недоставало в споре. И нас потащил с собой через полсвета.

Ее воспоминания, пусть и обрывочные, остались яркими и живыми. Она помнила, какой роскошной была занимаемая родителями каюта, помнила, как меняли привычные очертания знакомые созвездия, как с приближением к Суэцкому каналу опустился за горизонт хвост Большой Медведицы. Внимание ее к сему феномену привлек один шотландец, бывший на много лет ее старше. Они даже подружились, чему, как она поняла много позже, поспособствовало увлечение ее няни неким Уолтером Д. Пеплоу (инициал «Д.» в данном случае, как пояснила сама няня, означал «дурень»).

Уолтер Д. Пеплоу объявил себя знатоком во всем, что касалось погоды, для доказательства чего им было предъявлено соответствующее оборудование. Капитан даже отвел ему свободный уголок на корме, где метеоролог установил термометры и прочие хитроумные штуки. Но более всего он гордился устройством, которое называл «барографом Ричарда» и которое, пребывая в подвешенном состоянии в каюте, давало точные данные о состоянии атмосферы и при этом никак не реагировало на качку. Мистер Пеплоу неустанно доказывал всем и каждому, что корабли, желающие избежать опасностей внезапного шторма, должны быть оснащены этим замечательным прибором. Его главная цель состояла в том, чтобы убедить голландские власти на Яве оборудовать барографом все правительственные суда, бороздящие коварные воды Ост-Индии, и таким образом заработать состояние.