— Да, — ответил он рассеянно, размышляя о том, что уже достиг пятого круга Ада в английском переводе Дороти Л. Сэйерс и что ему предстоит в скором времени совершить еще один грех.

— Ты передал деньги?

— Да. Без проблем.

Сколько ж еще кругов надо пройти, прежде чем он сможет объявить о своей невиновности?

— С чем вернулся?

Адам рассказал.

— Красивая девушка, да?

— Красивая?

— Ты разве не согласен?

— Нет. То есть да.

— Но и буйная. Хотя теперь присмирела. Но была…

— Буйная?

— Как и ее мать. Впрочем, говорят, она изменилась.

— Изменилась?

— Так говорят.

Перед ужином он, следуя заведенной привычке, отправился в бар на пьяцца Кавур. Между домами с нарисованными на стенах воротами играли в футбол чумазые мальчишки. После каждого забитого гола кто-то подходил к старинной каменной канавке и ополаскивал лицо. Площадь уже заполнялась понемногу горожанами — людские ручейки стекались к ней из прилегающих улочек, — и юные футболисты нехотя уступили «поляну» старшим. В какой-то момент Адам подумал, что видит все это в последний раз.

Днем город как будто вымирал, но с наступлением вечера все население Сан-Кассиано — так, по крайней мере, казалось — выходило на улицу и направлялось к пьяцца Кавур. Парочки, семьи, согбенные старухи в черных шалях — все приходили сюда.

Синьора Фанелли рассказывала о городе, разделенном войной, однако же вечерами люди собирались вместе, общались, вели себя совершенно нормально. Интересно, о чем они говорят? И достаточно ли тринадцати лет, чтобы простить и забыть?

За обедом Адам работал, но потом в какой-то момент работа отошла на задний план — его просто захватило и понесло с собой необузданное, могучее воображение Данте. Достигнув седьмого круга, он с удовлетворением обнаружил грех, коего пока еще не совершал: убийство. Странно, что Данте ставил это тяжкое преступление ниже лицемерия и лести, помещенных в восьмой круг. Каждый раз, когда бредшие по нескончаемому кругу души проходили мимо, дьявол раздирал их от головы до ног — только лишь с тем, чтобы раны зажили к следующей встрече. Здесь обитали зачинщики раздоров и распрей во главе с пророком Мухаммедом. Верный избранной форме, Данте и наказание изобрел под стать греху: рассекал грешников, как и они при жизни пытались разделить других.

Но среди всех несчастных, выпотрошенных, варящихся в реках крови и захлебывающихся человеческими экскрементами, не было никого из персонажей сада. Расстроенный неудачей, Адам торопливо листал страницы, высматривая знакомые имена: Флора, Зефир, Дафна, Аполлон, Гиацинт, Эхо, Нарцисс. Занимаясь этим, он не сразу заметил подошедшего к столику мужчину.

— Привет.

Адам обернулся и поднял голову — Фаусто. На сей раз бывший партизан выглядел получше. Правда, на щеках и подбородке проступала тень густой щетины, но длинные волосы определенно успели познакомиться с расческой, а рубашка не просилась в стирку и была застегнута почти на все пуговицы. Впрочем, и эти незначительные уступки щегольству не могли в полной мере замаскировать врожденное неуважение к условностям.

— Можно? — спросил он, опускаясь на свободный стул.

— Конечно. — Адам пододвинул к себе пачку и демонстративно пересчитал сигареты.

Фаусто улыбнулся:

— Не волнуйся. Сегодня я со своими.

— Как дела?

— Неплохо. Устал. Слишком много работал.

— Я даже не знаю, чем ты занимаешься.

— Всем понемногу, — ухмыльнулся итальянец. — У меня домишко в горах. Там всегда найдется чем заняться. Сейчас строю свинарник.

— У тебя есть поросенок?

— Пока нет, но, когда появится, можешь не сомневаться — это будет самый счастливый поросенок на свете. — Он взглянул на лежавшую на столе книгу. — Данте, вот как? Lasciate ogni speranza voi ch'entrate.

Адам уже знал эту строчку, одну из самых знаменитых, — эти слова были начертаны над воротами Дантова Ада: Оставь надежду всяк сюда входящий.

— Ты ее знаешь?

— Знаю ли я «Божественную комедию»? А ты знаешь Шекспира? Ты знаешь Мильтона? Данте — сын Тосканы. — Фаусто положил руку на книгу. — Именно поэтому тосканский стал языком Италии, ты знаешь об этом?

— Да.

Сочиняя поэму, Данте отказался от латыни в пользу просторечного тосканского, порвав тем самым с традицией и сделав свой родной язык общенациональным.

— Великий человек. Как и другой тосканец, Макиавелли.

— Знаю.

— Но вот чего ты точно не знаешь, так это того, что Николо Макиавелли написал своего «Государя» по дороге отсюда.

— Правда?

— Да, в Сант-Андреа, что километрах в трех отсюда. Его ведь, как и Данте, изгнали из Флоренции. Два великих труда написаны в ссылке. Совпадение? Не думаю.

Фаусто не врал — он и впрямь прекрасно знал «Божественную комедию», вплоть до имен римских пап, оказавшихся волею Данте в его Аду. Фаусто вообще много чего знал, и удивляться этому не стоило — до войны он учился в университете.

Фаусто рассказал, что, будучи в то время членом социалистической партии, боролся с крепнущим в университете влиянием фашистов. Потом, когда уже после подписания перемирия итальянцы вдруг оказались под немецкой оккупацией, он принял участие в борьбе за освобождение страны. Сначала помогал распространять подпольные газеты с броскими названиями типа «Аванти!» и «Авангардия». Потом взялся за оружие, ушел в горы и вступил в партизанский отряд. В партизаны тогда уходили многие, люди самых разных состояний и классов. Как, например, младший сын синьоры Доччи, Маурицио. Радикал, он отказался от политики в пользу вооруженной борьбы.