— Сам я вместе с ним не дрался, но люди говорили, что он был настоящим вожаком и хорошим бойцом. — Фаусто помолчал. — Видишь ли, слова не очень-то много значат. В конечном итоге все решает другое: ты должен врезать врагу. Американцы это поняли. Вы, англичане, тоже. Как ни крути, ты должен врезать врагу так, чтобы он убрался восвояси и оставил тебя в покое.

Слушая итальянца, Адам попытался отыскать в своей жизни что-то такое, что могло бы выдержать сравнение с его делами — ведь Фаусто было тогда примерно столько же лет, сколько ему теперь. Едва ли не единственным, что удалось вспомнить, была подпись под петицией в адрес Энтони Идена с осуждением поведения премьера в период Суэцкого кризиса.

Освобождение Италии, продолжал Фаусто, вовсе не означало наступления счастливой жизни. Социалисты и коммунисты снова раскололись, хотя и прикрывались знаменем единого дела. Американцы, опасаясь, что страна достанется Сталину, обрушили долларовый дождь на христианско-демократическую партию с тем, чтобы купить саму душу нации. Годы идут, а дождь все льется.

— Неужели?

— Конечно. Миллионы долларов каждый год. Но богатая, протестантская, англо-саксонская страна не может навязать свои ценности бедной, католической. Мы бедны. Мы получаем четверть того, что получаете вы, англичане, и шестую часть того, что зарабатывают американцы.

— Я слышал, что и ваша страна богатеет.

Фаусто выдохнул сигаретный дым и в упор посмотрел на Адама:

— Верно. И если так продолжится дальше, то, может быть, американцы в конце концов победят.

— Ах, американцы, американцы, — вздохнула, подходя к их столику, синьора Фанелли. — Что еще они натворили?

— Хочешь знать, что сделали американцы?

— Вообще-то нет.

Она с улыбкой сменила их пустой графин на полный.

— За счет заведения — на прощание.

— Какая женщина, — пробормотал Фаусто и, проводив ее жадным взглядом, наполнил стаканы. — Так ты уезжаешь?

— Не из Италии. Буду жить на вилле Доччи.

Фаусто кивнул.

— Я вроде бы уже говорил, будь осторожен.

— Ты сказал, что вилла — дурное место.

— Так оно и есть.

Представленные им доказательства впечатляли. Когда он закончил, Адам подумал, что, если покопаться как следует в истории любой семьи, можно составить внушительный перечень обманов, лжи, интриг и загадочных смертей. Тем не менее многое указывало на то, что на долю Доччи за минувшие века выпало уж слишком много несчастий.

Богатство то приходило, то уходило, и поместье не раз и не два уплывало из их рук. Но, что примечательно, к ним же и возвращалось. Так или иначе, за счет удачного брака, предательства или подкупа Доччи всегда добивались того, что поместье и семья расставались не слишком надолго.

Те времена, когда они соединялись, вряд ли можно было назвать счастливыми. Члены семьи погибали в пожарах, ломали шею, падая с лошадей, душили любимых или резали друг другу по ночам глотки. Наверное, многие прожили тихо, незаметно и вполне достойно, но смысл экскурса сводился к следующему: дом притягивал к себе несчастья, как пламя мотылька, и в поддержку сей точки зрения Фаусто приводил убедительные аргументы.

— А Эмилио? — спросил Адам.

— А что Эмилио?

— Думаешь, случившееся с ним тоже вписывается в эту модель?

— Кто знает, что там произошло на самом деле? — Фаусто пожал плечами.

— Я знаю. Мне синьора Доччи рассказала.

— И что она тебе рассказала?

Адам изложил краткую версию событий. Выслушав его, Фаусто некоторое время сидел молча, потом кивнул:

— Что ж, в основном все так.

— А остальное?

Итальянец закурил.

— Эмилио был фашистом, членом партии. Ты об этом знал?

— Нет.

— Это из-за него немцы вели себя прилично, когда заняли виллу. Поэтому он и разозлился, когда увидел, что они там натворили. Такое поведение их соглашением не предусматривалось. Насколько я могу понять, поэтому он и разозлился. Вышел из себя. Но представить, что он стал бы стрелять, не могу.

— Тем не менее выстрелил. Есть свидетели. Маурицио и садовник… — Адам наморщил лоб, но так и не вспомнил, как звали садовника.

— А, Гаетано, — вздохнул Фаусто. — Но ведь никто не знает, что видел и что слышал Гаетано. Он и сам поначалу толком ничего не знал. Только потом уже сообразил.

— Не понимаю.

Фаусто наклонился к нему через стол.

— Гаетано изменил свой рассказ.

— Почему?

Итальянец пожал плечами:

— Я не спрашивал.

— Почему?

— Ты знаком с мифом о Пандоре?

— Да.

— Так вот, иногда лучше не слышать, что там шепчут голоса в ящике.

Антонелла прибыла к пансиону ровно в десять часов утра. Как и обещала. Встреча ее с синьорой Фанелли прошла вполне миролюбиво — женщины едва обменялись любезностями. Чемоданы вынесли и погрузили в «фиат», после чего Антонелла умчалась. Адам последовал за ней на велосипеде. Хозяйка на прощание чмокнула его в щечку. Якопо пожал руку и вяло помахал, да и то лишь после напоминания со стороны матери.