Рауль невольно потянулся к газете.

– Дай-ка сюда. Может, в последний час…

– Нет. Там тоже ничего нет. Я уже смотрел.

Смятая газета осталась лежать на столе. Наступило молчание.

– Может быть, сейчас, – предположил Кортесар, – им выгодней умолчать об этом.

Паэс громко расхохотался. Глаза его оставались неподвижными, точно нарисованные на эмали, и смех поэтому прозвучал резко и неприятно.

– Умолчать, говоришь? Да не смеши! Какой-то мальчишка собирался укокошить какого-то старика – это не государственное преступление, уж поверь мне. А как забавный случай выглядит совсем неплохо. Сенсационная новость. У старичков слюнки потекут, когда они станут нудить о пороках, разложении и прочей дребедени. Мой дорогой папаша с огромным удовольствием читает за завтраком такую брехню. Обычно он глядит на меня поверх газеты и тянет: «Вот здесь интересное для тебя сообщение. Почитай его, обязательно почитай!» А сам потирает руки и исподлобья смотрит на меня. Особенно он распаляется, когда публикуют статистические данные о венерических заболеваниях. «Ты только погляди, какой ужас!» И требует, чтобы я высказал свое мнение на этот счет, и трется об меня как собака. У них не хватает храбрости поговорить с нами в открытую, вот они и кидаются за помощью к этим газетенкам. Говорю вам, у них слюнки потекли бы от такой новости.

– Но они не так радовались бы, – сказал Рауль, – если бы там были напечатаны наши имена.

– У моего папаши завтрак бы застрял в глотке, – сказал Луис. – А потом он, как всегда, все свалил бы на мамашу.

– Именно поэтому, – пробормотал Кортесар, – я никак но пойму, почему нет сообщения в газетах. Если это так любопытно, то тем более о случившемся должны сообщить.

Он хотел разбить аргументы Паэса, но тот прервал его на полуслове.

– Все очень просто. Если газеты молчат, значит, Гуарнер никому ничего не сообщал, а если Гуарнер не раскрыл клюва, значит, никакого покушения не было.

– Я что-то тебя не понимаю. Объясни-ка попроще.

– Пожалуйста, в двух словах. Давид попросту облапошил нас, помахав пистолетиком перед носом Рауля. Никакого покушения не было, уверяю вас. Давид и не подумал вытащить пистолет, пока не вышел из дома.

– Это какая-то нелепость, – протянул Кортесар. – То, что ты говоришь, ни с чем не вяжется. Если он побоялся выстрелить в старикашку, то с какой стати он размахивал револьвером потом?

– Да как ты вообще можешь говорить об этом? Тебя же не было там, когда он вышел. А я видел, какое у него было лицо. Я не думаю его оправдывать, черт побери, но с ним творилось что-то неладное. А что именно, я, так же как ты, не знаю. Но он вел себя как тронутый и был белее мертвеца.

Паэс прочел мысли Рауля. Он повертел на столе стакан и поставил его вверх дном.

– Ясно как день, что с тобой происходит, Рауль. Ты вообразил, будто вел себя героем, и теперь не хочешь признать, что выставил себя на посмешище.

Кровь бросилась в лицо Ривере. Но, прежде чем он что-то успел сказать, его остановил Мендоса.

– Прекратим бесполезные нападки. Если Рауль выставил себя на посмешище, значит, и мы оказались в смешном положении. Это во-первых. А во-вторых, мы еще не знаем, так ли это на самом деле. Пока мы не поговорим с Давидом, мы не можем ничего утверждать.

– Да, – согласился Кортесар. – Пока мы не поговорим с Давидом, мы ничего не узнаем. А так мы только зря теряем время.

– Когда ты ему звонил?

– Первый раз в час дня, а потом в четыре. Но его не было, и я просил передать ему, что мы звонили.

– Итак, лучше всего подождать… пока он не смоется…

– Как смоется? – удивился Рауль. – Куда он может смыться?

– Черт его знает. Если он до сих пор не подал признаков жизни, это что-нибудь да значит. Не катается же он весь день в такси.

– Не беспокойся, – сказал Агустин. – Еще вернется.

Он сказал это с уверенностью, удивившей всех.

– Впрочем, – добавил он мягким тоном, – это уж касается меня одного. Сводить счеты буду я, и никто другой.

И он оглядел всех сидевших за столом холодным, и пронзительным взглядом. Наступило долгое молчание.

– Вообще, все это меня радует, – сказал Кортесар. – Я всегда был против его участия в наших делах.

– Я это знаю, – ответил Агустин. – Поэтому я и освобождаю всех вас от дальнейшего. Моя вина и мой ответ.

Ривера вытянул вперед руки: огромные, бледные, густо покрытые волосами, словно созданные для того, чтобы жать, давить, выкручивать. Он повернулся к Агустину:

– Хотелось бы мне знать, что ты имеешь в виду под «дальнейшим»?

Какая-то непонятная тяжесть, разлитая в воздухе, словно поглотила ответ Агустина. Было гнетуще душно. Так бывает перед дождем. Мендоса, помешкав немного, сказал:

– Вы считаете, что я во всем виноват, и вы правы. Давид попал в нашу группу с моей помощью. И то, что мы оказались теперь в тупике, тоже моя вина. Таким образом, я считаю себя вправе решить это, как я нахожу нужным.