– Так и должно быть, – сказал Агустин. – Со мной было бы то же самое.

– Ты очень любезен.

Давид произнес это тихим голосом, улыбаясь из темноты.

– У тебя есть сигареты? Может, мне от курева станет лучше.

Агустин порылся в карманах.

– Не очень-то они хорошие, но…

– А, неважно.

Они молча курили. Давид заметил, что Паэс в нетерпении дергает ногой. Присутствуя при этом разговоре, он чувствовал себя лишним. «Он очень спешит», – подумал Давид.

Мендоса резко повернулся, и сигареты высыпались из портсигара. Давид порывисто наклонился, чтобы помочь собрать их; он стал коленкой на ковер, но тут же замер под жгучим взглядом художника.

– Прости, – сказал он.

Кровь бросилась ему в лицо, и в крайнем смущении он схватил стоявший на столе кувшин с водой; на запотевшем стекле остались следы пальцев, похожие на отпечатки лап какого-то неведомого животного; они медленно растаяли.

Давиду припомнилась первая встреча с Мендосой. У него тогда было такое же выражение лица. Он стоял, облокотившись о мраморную стойку, и помешивал ложечкой кофе. Так же, немного подавшись вперед, он нежно смотрел на Давида. «Он убьет меня». Давид почувствовал, как его охватывает какое-то странное возбуждение, внутри все оборвалось, он похолодел от страха.

– Должно быть, уже поздно, – пробормотал он.

«Если у меня не хватило смелости убить другого, неужели у меня не хватит ее, чтобы позволить убить себя?» Сумасшедшая надежда шептала на ухо: «Посмотри ему в глаза, Давид. Если посмотришь, он не убьет тебя». Давида вдруг охватила ненависть к самому себе.

Глаза его наполнились слезами, и, стараясь скрыть их, он отвернулся. Быстрее! Ну, пожалуйста! Агустин воспользовался этим мгновением. Мишень была в полуметре от него, и он нажал на спусковой крючок. Пуля мягко вошла в грудь Давида.

Давид даже не успел сообразить, что произошло: он наклонился вперед и медленно осел на пол.

– Прости меня, – сказал Агустин, – сам знаешь, так было нужно.

И он резко обернулся, словно ожидая нападения от всего, что окружало Давида и составляло его жизнь.

В звенящей тишине выстрел прозвучал, как удар бича. Тело ничком упало на ковер, пальцы, судорожно сжавшись, застыли.

Со стороны казалось, будто Давид крепко заснул. Руки его вытянулись вдоль тела, как у плывущего кролем, а неподвижные, плотно сдвинутые ноги походили на хвостовой плавник большой рыбы. «Еще минуту назад он был полон жизни, – думал Мендоса. – А теперь из его тела сочится кровь». Темное пятно быстро росло, растекаясь по старому, вытертому ковру.

Мендоса наклонился над трупом и осторожно повернул его лицом вверх. Открытые глаза на запрокинутом лице закатились и походили на безжизненные глаза дорогой куклы или на две бледные далии, повернувшиеся к свету. В смятении Агустин закрыл Давиду веки и поправил голову. Давид был мертв. Тление уже проникло в его бездыханное тело и начало свою работу.

– Он мертв, – объявил Мендоса.

И снова обернулся. Паэс с перекошенным лицом смотрел на него, упираясь ладонями в письменный стол Давида. Стоя на коленях над трупом, Мендоса внимательно оглядел приятеля, и его губы растянулись в усмешке.

– С тобой что-то случилось? – спросил он.

При виде крови с Паэса слетел весь апломб. Он схватил кувшин с водой, который только что брал Давид, и стал пить из него мелкими глотками.

– Ты что, заболел? – услышал он голос Агустина.

Луис не ответил. Он смотрел на расплывавшееся пятно крови и вдруг, обессилев, закрыл глаза.

– А я думал, что ты решил идти до конца, – ехидно процедил Мендоса.

Паэс закусил губу. Он чувствовал себя сломленным, бессильным.

– Я и дошел, – пробормотал он. – Только я не могу видеть кровь.

Сделав над собой огромное усилие, он снова заговорил обычным ровным голосом и сам же удивился своему спокойствию.

– Можешь не говорить об этом, – сказал Мендоса. – Я сам вижу.

Угрюмо уставившись на труп, он чувствовал, как в нем закипает злость. Ему хотелось во всем обвинить Паэса, и мозг его так и сочился ядом.

– В таких вот переделках узнаются люди, – сказал он. – Несколько лет назад, когда я летал с отцом в Лондон, в воздухе отказал один из моторов, и летчик решил, что нам крышка. Пассажиры, узнав об этом, подняли дикий вой. Это было совершенно бесполезно, ведь все мы должны были погибнуть, и все же люди вопили, что есть мочи. Я был потрясен. В недоумении я обернулся к отцу. Он стоял рядом, но не обращал на меня ни малейшего внимания. Как и все, он вскочил с места и вопил, точно зверь. Как ты догадываешься, ничего не случилось. Мы благополучно приземлились, и никто не пострадал. Но этот случай послужил мне хорошим уроком на всю жизнь. С тех пор я привык делить людей на две категории: на тех, кто вопит, и тех, кто молчит. – Он сделал паузу; улыбка, как маска, застыла на его лице, потом он добавил: – Дорогой Луис, ты, я думаю, тоже из тех, кто вопит.

– Дерьмо, – буркнул Луис.

Он снова поднес кувшин ко рту и жадно стал пить. Он ненавидел Агустина. Будь это в его власти, он бы убил его.

– Ты только, пожалуйста, не распаляйся. Имей хоть немножко уважения к мертвым. Так вести себя не годится. Ты хочешь, чтобы я молчал? А я говорю, что не буду. Мы вместе убили Давида, и я хочу, чтобы ты понял это, и шел за мной до конца. До конца. Понимаешь?

Слова Мендосы падали в пустоту. Луис обернулся. Агустин все еще стоял у трупа и говорил. Луис должен был обернуться, должен был…