– Смотри, не выпей всю, зверек, – сказала она, открывая бутылку, – сам знаешь, это тебе во вред.

Женщина всегда с большой неохотой подавала Агустину водку, а однажды, когда он сильно напился, даже отвела его в мастерскую. Опрокидывая в рот рюмку, Мендоса внимательно рассматривал буфетчицу. Волосы ее были в мелких завитках, лицо покрыто густым слоем пудры. Глаза чернели, как два агата. Агустин улыбнулся ей в ответ.

Он прекрасно помнил обо всем, что произошло, и тем не менее был совершенно спокоен. Он только что убил своего товарища и теперь сидел здесь, в баре, и пил. «Все было предусмотрено с самого начала. Моей задачей было убить его, а его дать убить себя. Мы оба разыгрывали заранее разученную пьесу, из тех, что плохо кончаются». Постепенно ему становилось ясно. «Если бы Анна не пришла ко мне со своим делом и если бы Давид не был приятелем Глории, а Луис не придумал сыграть с ним злую шутку и если бы Урибе… Одни… «если»… Случайность. На свете нет ничего, что можно было бы знать наверняка». Он выпил подряд четыре рюмки, одну за другой. «Теперь я убийца, и скоро меня заберут».

Буфетчица подмигнула ему из-за стойки. Она непрерывно сновала, и ее колыхающиеся груди туго натягивали белую кофточку. Поставив на стойку полдюжины стаканов, она до половины наполнила их мятной настойкой и подставила под струю сифона. Изумрудный цвет медленно бледнел. Через стенку стакана было видно, как кверху поднимаются более темные струйки: так дрожит знойное марево над пляжем в жаркий летний день.

– Ты слишком много пьешь, – сказала буфетчица, проходя мимо Агустина.

Она усиленно хлопотала, немного рисуясь, так обычно ведут себя люди, когда знают, что за ними кто-то наблюдает. Она то и дело доставала с верхних полок бутылки, протягивала официанту пустые рюмки, переговаривалась с посетителями. В заведении было довольно оживленно. За столиками разговаривали, и среди ровного гула голосов изредка раздавались громкие выкрики, хлопки, шипение охрипших сифонов.

Как раз сейчас, думал Мендоса, донья Ракель, наверно, подняла на ноги всех жильцов в доме. Он продолжал пить одну рюмку за другой. Бутылка уже была больше чем наполовину пуста. Пока он разбирал непонятные каракули на этикетке, в голове мелькнула нелепая мысль: «Старикашка был всего-навсего предлогом».Все события и поступки, совершенные в тот бурный день, все его разговоры с Луисом и Анной, желание во что бы то ни стало подвергнуться риску – все это теперь казалось ему эпизодами основной заранее намеченной линии поведения. «Все эти увертки были нужны мне лишь для того, чтобы убить его». С самого начала над их дружбой тяготел какой-то рок. А теперь они оба мертвы. Он залпом выпил стакан. Мертвы. Навсегда.

Буфетчица уже стояла на другом конце стойки. Официанты вились вокруг нее, нелепо размахивая руками, точно при ускоренной съемке. «Что-то, – подумал Мендоса, – всегда разделяло нас. Пропасть, которую не могли преодолеть ни его, ни мои родители. Мы бросились в пучину приключений, а родители остались на берегу. Мы не могли отступить назад, и они не могли приблизиться к нам. Мы живем слишком быстро».

Мендосе вдруг вспомнился учитель музыки, у которого он учился в детстве. Этот учитель старался отгородить Агустина от соблазнов жизни. Сам он провел юность в семинарии и поэтому с пеной у рта распинался о греховных помыслах. «Есть нечто хуже огня и пыток, это когда ты чувствуешь себя факелом, который горит холодным огнем. Это жизнь без любви, это одиночество, пустота». Глаза его вспыхивали зловещим темным пламенем, когда он начинал разглагольствовать о смерти и дьяволе. Агустин как зачарованный слушал его. Точно больной, он находил в себе эти страшные симптомы: «Я тоже…» В один прекрасный день он имел смелость признаться: «Я замечаю, как какая-то неведомая сила увлекает меня в сторону». И старый учитель простирал над ним свои конвульсивно скрюченные руки с когтями хищной птицы: «Это дьявол!»

Мендоса поманил буфетчицу.

– Присядь, – сказал он. – Тебе пора отдохнуть.

Она отмахнулась от него, давая понять, что сейчас ей некогда, и еще усердней принялась хлопотать у стойки.

Как-то при случае он рассказал Давиду… «Наставник мой пришел в ужас, узнав о проснувшихся во мне чувствах. Каждый вечер после захода солнца я поднимался к нему в мансарду, чтобы развести огонь в жаровне. Помню, как он вырывал у меня из рук совок для угля. Эти встречи приносили мне успокоение, были для меня отдушиной. Мои признания страшно сблизили нас. Мне было четырнадцать лет, и дома все исполняли мои прихоти. А этот старый учитель вливал в меня необходимую для жизни энергию, которой мне так недоставало. Он часто говорил об «одиночестве», о «победе дьявола», «падении». Однажды он сыграл мне сонату Тартини. С тех пор я аккомпанировал ему на фортепиано…»

«Порой кажется, что тебя влечет к чему-то, и вдруг понимаешь, что лучше было бы от этого отказаться. Всю жизнь я что-то ищу и чувствую какую-то неудовлетворенность, но я не могу отказаться от поисков, повернуть вспять».

Все это было прямо противоположно Давиду. «Давид всюду искал поддержки. Когда он лишился любви своих родных, он стал искать замену…» Делясь друг с другом своими познаниями, они поддерживали один другого, как настоящие друзья. Теперь Давид был мертв, и его смерть ничего не доказала: Агустин убил его из чувства противоречия. «О, Давид! Давид! – подумал он, – » я убил тебя, но я не знал, что заодно убиваю и самого себя».

Водка не помогала. Ему нужно было другое лекарство, более сильное, чем забвение. Он опять повернулся к буфетчице и поманил ее. Ей все еще было некогда. У нее было много работы. Мендоса посмотрел на часы. В это время уже мириады микробов овладевали телом Давида. «А я, – подумал он, – разве я более живой, чем Давид». В кармане его пиджака лежало рекомендательное письмо, с помощью которого он мог перейти границу. «Бежать? От чего? От кого?» Он выпил еще рюмку. Бутылка была почти пуста. «За какие-нибудь двадцать минут, – подумал Агустин, – настоящий рекорд». Ему показалось, что вся его жизнь была лишь неосознанным порывом к убийству и когда он осуществил его, то почувствовал себя опустошенным, одурманенным.

За соседним столиком беседовали посетители. Их было человек шесть, и никто из них даже не замечал Агустина, но ему вдруг показалось, что они хотят поговорить с ним. Агустин подозвал буфетчицу и протянул ей деньги.

– Принеси мне еще бутылку.

– Еще?

Она посмотрела на него осуждающе и пожала плечами.

– И захвати шесть рюмок.

– Для чего они тебе?

– И еще одну для себя.

Мендоса смотрел, как она откупоривает бутылку. Потом смущенно тронул за рукав одного из мужчин за соседним столиком.