– Не откажите в любезности выпить со мной.

Мужчина обернулся: у него был квадратный подбородок и хитрые монгольские глазки. Сначала ему показалось, что Мендоса шутит, но, увидев его серьезное лицо, он замер в нерешительности.

– Это скорее ваша любезность.

– Угощайтесь, пожалуйста.

Мендоса налил себе. Буфетчица расставила рюмки на соседнем столике.

– В чем дело?

– Сеньор вас угощает.

Агустин не улыбнулся им в ответ, лицо его по-прежнему оставалось серьезным. Он поднял рюмку и только сказал:

– За Давида.

Бутылка пошла по рукам. Все спешили воспользоваться великодушием незнакомца, и только буфетчица смотрела недовольными глазами на это ненужное расточительство.

– Ну, хватит. Ты уже выпил целую бутылку.

Агустин не обращал на нее никакого внимания. Однажды, уже давно, ему приснился страшный сон: он убивает Давида кинжалом из его же коллекции, и тот даже не оказывает сопротивления. Теперь он снова видел этот сон во всех подробностях. Давид наклонил шею, подставляя ее под клинок, и не издал ни единого звука. Мендоса на следующий же день рассказал Давиду свой сон. Мать Агустина была очень суеверна и приучила его верить в сны. В его памяти навсегда запечатлелось выражение лица Давида. «Как странно, – сказал тот, – я тоже не раз видел такой сон», и, осекшись как обычно, густо покраснел. Потом Мендоса не вспоминал об этом случае, а теперь, вспомнив, почувствовал, как сильно заколотилось сердце: «Выходит, что…» – мелькнуло у него в голове. Но тут мысли его были прерваны нарастающим шумом голосов. Мендоса словно прирос к месту.

Вот оно.

В бар вбежала растрепанная старуха; размахивая руками, она показывала на дом, где жил Давид. Со всех сторон ее окружили посетители. Через открытую дверь было видно, как суетливо бегают люди, доносились приглушенные крики.

– Убили парня… Да, да в семнадцатом… Ракель с третьего этажа… Да, совсем недавно…

Мужчины из-за соседнего столика вышли на улицу. Там крики и шум становились все громче. Уперев руки в бока, в дверях стояла буфетчица. Заметив, что Агустин остался один, она сказала:

– Сходи, узнай, что там.

Мендоса как раз думал о Давиде, и странное волнение вдруг сдавило ему горло. Агустину казалось, что он снова видит Давида, бледного, с растрепанными золотистыми волосами и печальной улыбкой на бескровных губах. «Ты подходишь ко мне с ножом в руках, и я не убегаю. Как странно. С тех пор как я познакомился с тобой, мне снятся такие сны. Будь я суеверным, я бы подумал…» А он, Агустин, прерывал Давида сальными шуточками о шейке и ножках девицы, о которой вздыхал в те дни. «Если бы мы поговорили, может быть…»

Посетители за соседним столиком снова расселись, как прежде, и, заметив, что Мендоса все это время не двинулся с места, поспешили сообщить ему:

– Это студент из семнадцатого. Только что его пристрелили. Хозяйка упала в обморок, едва его увидела. Сейчас полиция составляет протокол, и наверх никого не пускают.

Над бровями Агустина кожа собралась глубокими складками в форме острого угла.

– Да, – сказал он спокойно. – Это я его убил.

Он сунул руку в карман плаща и положил на стол револьвер.

– Вот этим оружием.

Когда Рауль вошел в комнату, Планас как обычно бормотал себе под нос уроки. Лампа отбрасывала на стол ровный круг и освещала раскрытую книгу, которую Планас держал в руках.

– Недавно за тобой приходил Урибе, – сказал он.

Ривера небрежно пожал плечами и начал стягивать пиджак.

– Он оставил тебе записку.

– Да?

– У тебя на подушке.

Вошедший вслед за Раулем Кортесар подал ему записку: «Сегодня вечером убьют Давида». Голос его прозвучал хрипло.

– Когда он ушел?

Планас забарабанил своими холеными ногтями по крышке стола. Это означало, что он думает.

– Часа полтора назад.

– Он был пьян?

Планас улыбнулся: улыбка у него была застенчивая, как у девушки. В очках с толстыми стеклами, которые он надевал во время занятий, он походил на добродушную курицу-наседку.

– Нет. Во всяком случае, не слишком. Ты же сам знаешь, как редко он бывает трезвым…

Рауль едва удержался, чтобы не дать Планасу пощечину. Он протянул ему записку.

– А это? Когда он это написал?

– Он только просил передать, что заходил за тобой.

– А ты не додумался спросить, зачем я ему нужен?

Залитое светом напудренное лицо Планаса округлилось от удивления: глаза, щеки, подбородок.

– Как ты понимаешь, я не читал записку, – сказал он.

Рауль нервно подергал ус.

– Я и забыл, что ты непорочное создание.

Кортесар взял у Рауля записку. Ривера снова надевал пиджак.

– Пошли!