– Согласятся ли? – с ноткой сомнения сказал Станислав. – Данные-то эти закрытые!

– Согласятся! – уверенно ответил Гуров. – Петр Николаевич умеет быть очень убедительным, а допусков и подписок у нас столько, что… И опять же – это твои проблемы, ты профессионал или кто? Ну вот и решай!

– И что дальше?

– Что, неужели еще не понял? – усмехнулся Лев. – Меня интересует – не было ли каких-нибудь пересечений, на любом уровне, вплоть до чисто бытового, у кого-то из «Палестры» и кого-то из батальона химзащиты. Может, командир батальона в один детский садик с истопником «Палестры» в сопливом детстве бегал. Это я, понятно, к примеру, но суть ясна?

– Чего тут неясного, – проворчал весьма недовольный Станислав. – Нам с Димочкой не впервой заниматься подобными делами, но работа ведь адова! Ведь с нуля начинать придется, и это еще если вояки согласятся дать материалы!

– А то у нас когда-нибудь больно сладкая и легкая жизнь была… – философски заметил Гуров. – На то мы с тобой и сыскари. Такая вот романтика.

– Это у кого как, – с непередаваемым ехидством в голосе заметил Крячко. – Мне с Лисицыным корпеть, как проклятым, над громадной грудой сырого материала, который, кстати, еще нарыть надо. А вот некоторые, между прочим, будут беседовать с красивыми женщинами и подрастающим поколением, заниматься психологическими изысками и парить в горнем воздухе высокого сыска. Эркюль, понимаешь, Пуаро! Комиссар, прошу заметить, Мегрэ! И всегда вот так… – Тут Станислав резко посерьезнел: – О! А не пора ли звонить красивой молодой вдове? Держи, вот ее номер.

– Пора, пожалуй, – кивнул Гуров, набирая номер сотового телефона. – Алло? Екатерина Федоровна? Здравствуйте, это вас полковник Лев Иванович Гуров беспокоит. Нам необходимо встретиться и серьезно поговорить. Да, чем раньше, тем лучше. Нет, Екатерина Федоровна, ждать до завтра я никак не могу. Я, знаете ли, занятой человек, причем занимаюсь не детскими играми в песочнице, а расследованием убийств. В частности, вашего мужа, уж как бы вы там к нему ни относились! Нет, это вы меня послушайте! Я ведь легко обижаюсь, а вы представить себе не в состоянии, какие неприятности человеку может доставить обиженный мент моего уровня. Мало того, что полковник, я еще и старший оперуполномоченный по особо важным делам. Минимум – это я уже сегодня организую вам очень строгую и грозную повестку, с обязательным вручением, под расписку. Желаете перенести разговор со мной на завтра? Извольте. Но говорить придется у нас, в управлении, и в то время, которое я укажу в повестке. И тон разговора будет совсем другой. То есть как не явитесь?! Явитесь. Иначе вас приведут. Уж не в наручниках ли, говорите? А хотя бы и в них. Да хоть взвод адвокатов, я же ясно сказал: расследуется дело об убийстве. Теперь уже о двух убийствах. Если не трех! И мне необходимо поговорить с вами, нет, не допросить, а именно поговорить. Получить интересующие меня показания. И я их получу, уж хотите вы того или нет. Так что, выписывать мне повестку на завтра? Ах, не стоит… Я тоже так думаю. Так куда мне подъехать?

По мере того как Гуров выслушивал ответ Екатерины Федоровны, лицо его принимало несколько удивленное выражение.

– Хм-м, – протянул он. – Дача, говорите? Ну, почему бы и нет, в конце-то концов. Пусть будет дача. Битцевский лесопарк, от въезда по центральной дороге направо и по берегу пруда? Отчего же, понял. Ждите меня в течение ближайшего часа. Только не фокусничайте, если я вас там не найду, то действительно очень и очень всерьез рассержусь.

Представь себе, – он изумленно покачал головой, положив трубку и повернувшись к Станиславу, – она на их даче, в Битце. Это, кстати, совсем рядом с интернатом, так что мне получается даже удобнее. Н-но… Странное, однако, поведение для женщины, вчера схоронившей мужа. Слишком уж демонстративно она показывает свое равнодушие к покойному! А учитывая то, что у нее на глазах вчера угробили человека, которого Екатерина не могла не знать, получается вовсе странно. Наигрыш, как моя супруга выражается, получается. Нечто ненатуральное и противоестественное!

– Я же говорил тебе, – Крячко сделал некий неопределенный жест рукой, в котором, однако, чувствовалось скрытое удовлетворение, – та еще пичужка! А разговаривал ты с ней отлично, хоть и сблефовал насчет наручников и прочих ужасов. С подобной публикой только так и надо! Но, помяни мое слово, ты с ней намучаешься, это твердый орешек. Возможно, она что-то знает. Почти наверняка о чем-то догадывается. Но вот в том, что она своими догадками захочет поделиться с нами, я очень сильно сомневаюсь. Как планируешь добираться до Битцевского лесопарка, на своем «Пежо»?

– На чем же еще? И тебя попутно в управление заброшу. Вот, кстати, думаю: не стоит ли зайти в кабинет и прихватить из сейфа «штайр»?

– Ну это ты перехлестываешь, – рассмеялся Станислав. – Неужели она показалась тебе настолько опасной за две минуты разговора, что ты на встречу с несчастной вдовицей собираешься приехать вооруженным до зубов? Ты еще взвод ОМОНа для поддержки и страховки возьми! Не смеши меня, дружище!

– Да так, – слабо улыбнулся Гуров, – что-то сердце не на месте. Предчувствия дурацкие. Но ты прав, так скоро собственной тени пугаться начнешь. Нечего народ смешить!

Вот так и получилось, что в свой кабинет полковник Гуров заходить не стал, а, высадив «друга и соратника» на стоянке управления, развернулся и поехал в сторону Битцы. И его десятизарядный полуавтоматический бельгийский пистолет так и остался в сейфе. Через полтора часа Лев Иванович сильно пожалеет об этом! Многое сложилось бы по-иному, проще и яснее, захвати он на встречу с Екатериной Федоровной свой проверенный и пристрелянный «штайр»! Но кто мог предположить тем утром среды, как странно обернутся события?

…Ни звука шагов, ни шороха, ни какого-либо еще предупреждения не будет! Он знал это твердо, как и то, что его враг куда сильнее и опытнее его. И все же он должен убить этого человека, иначе не сможет жить сам! В темноте спортзала он, казалось, различал блеск глаз врага, оскал его белых зубов. Ему мерещились мягкие нащупывающие шаги: это его враг охотился за ним. Но он понимал, что все это происходит лишь в его воображении, как понимал и то, что вскоре нервы начнут сдавать, и тогда у него не останется вовсе ни единого шанса!