Первым внес напряжение «командир» осветителей – Пашков Петр Иванович, человек авторитетный, принципиальный, с четверть века проработавший в театре и считавший его своим вторым домом.

– Как хотите, Мария, – сказал он, – а я не пойду. Вас я уважаю и боготворю, но к этому вертопраху не пойду ни за какие коврижки. И знаю, что не по-христиански, а все равно не пойду, потому что есть такие люди, от которых одна суета на этом свете. Одна суета и враждебность. Вот Пчелинцев как раз такой человек и есть. И не в сочувствии он нуждается, а в хорошем уроке. Получил он свое. Жив остался – уже хорошо, прости меня, господи!

После такого горячего выступления ряды желающих совершить милосердие стали редеть на глазах. Все под разными предлогами ссылались на занятость, на нездоровье, на слабые нервы и черт знает на что еще. В конце концов Мария не выдержала и высказала все, что думает о коллегах, безо всяких экивоков.

– Стыдитесь! – сказала она. – Говорим на сцене о высоких чувствах, ломаем дурака перед журналистами, а сами не способны на простую человеческую жалость! Какая разница, в каких отношениях вы были с человеком, у которого случилась такая трагедия? Все-таки он работал рядом с нами несколько месяцев…

– Не работал, а мучился, – ядовито вставил при этом Пашков. – И других мучил.

Мария метнула на него гневный взгляд и заявила, что была лучшего мнения о коллективе, но теперь у нее открылись глаза и она знает, с кем на самом деле имеет дело.

– Бездушные, самолюбивые! – сказала она. – Поступайте как хотите, знать вас больше никого не желаю!

Сказано это было, конечно, сгоряча, но впечатление произвело немалое, особенно на гостя из Италии, режиссера Паоло Баттини, который из-за незнания местных реалий не очень хорошо вник в суть конфликта, но целиком встал на сторону Марии. В конце концов именно он спас положение, с энтузиазмом войдя в состав «делегации». Он да еще Булыкин, тридцатипятилетний актер, всю жизнь подвизавшийся на вторых ролях, человек великодушный и сильно пьющий.

Им кое-как удалось умерить гнев Марии и в какой-то мере снять напряжение, возникшее в коллективе. Накупив полагающихся в таких случаях гостинцев, они на машине Марии поехали в больницу.

Строго говоря, посетителей к Пчелинцеву еще не пускали, но прославленной Марии Строевой не смог отказать даже строгий, неулыбчивый доктор с тяжелым взглядом из-под седых бровей. Переодевшись в белые халаты, актерская троица отправилась в палату.

– Я, пожалуй, сам вас провожу, – заявил доктор, озабоченно хмуря лоб. – А то, чего доброго, на вас сейчас все отделение сбежится! Я сам ваш поклонник, но работа есть работа. И пациент, кстати, сложный – не хотелось бы, чтобы присутствовали лишние эмоции.

Такая строгость произвела на гостей большое впечатление, и они отправились за седым доктором, притихшие и преисполненные благоговения.

Каково же было удивление Марии, когда уже на пороге палаты, едва доктор распахнул перед ними дверь, она услышала, как какой-то незнакомый мужчина, высокий, спортивного телосложения, на плечах которого едва сходился взятый напрокат халат, говорит погруженному в белоснежные простыни Пчелинцеву:

– Итак, в ближайшие два дня. Полагаю, что вы все поняли и повторять такой опыт вам больше не захочется. Поэтому говорю вам – прощайте. Дураком будете, если захотите увидеть меня еще раз.

Произнесено это было совсем негромко и предназначалось только для ушей Пчелинцева, но у Марии был великолепный слух, и она ясно расслышала все до последнего слова. По правде говоря, отреагировала она довольно банально – она просто растерялась. Тем более что доктор рядом с ней страшно засопел, решительно шагнул вперед и гневно загремел:

– Что происходит?! Кто позволил?! Где медсестра? Почему в палате посторонние? Ну-ка, уважаемый, немедленно покиньте помещение! Дважды повторять не буду – просто спущу вас с лестницы, собственноручно!

Спортивного вида мужчина нисколько не смутился. Он смерил врача спокойным оценивающим взглядом и расплылся в извиняющейся улыбке.

– Прошу прощения, доктор! – сказал он дружелюбно. – Не хотел ничего плохого. Просто взглянуть на дальнего родственничка. Кто же поддержит лучше родного человека? Я, право, даже не знал, что это запрещено. Но раз нельзя, я немедленно ухожу. Еще раз приношу свои извинения!

Он слегка поклонился и пошел к выходу, всматриваясь в лицо Марии, которая, застыв, продолжала стоять на пороге. Наконец этот странный человек понял, что глаза его не обманывают, и тут же улыбка на его лице сделалась сияющей, как у студента, сдавшего самый каверзный экзамен.

– Боже мой! Мария Строева собственной персоной! – произнес он с восхищением. – Просто волшебство какое-то! Подарок судьбы! Я ваш горячий поклонник. Жаль, что при таких обстоятельствах… Я был просто обязан сейчас вручить вам букет самых прекрасных цветов. Позвольте в знак почтения хотя бы поцеловать вашу божественную руку!..

И прежде чем сама Мария, да и все остальные в палате успели опомниться, он наклонился и, бережно взяв тонкие пальцы Марии в свои громадные лапищи, поднес их к губам. Прикосновения его губ Мария даже не почувствовала – так у нее перехватило дух от мимолетного взгляда незнакомых пронзительных глаз. Во взгляде этого человека читались железная воля и абсолютная уверенность в себе.