Интересно, каким он был в детстве? Таким же, как сейчас, или более непосредственным? Люди, живущие на юге, отличаются от северян, как небо от земли: они порывисты, горячи, скоры на расправу и на любовь. Принц таковым не выглядел, хотя смуглая кожа и манеры выдавали в нем южанина. Чарити говорила с Рамиро на общие темы, и все же ей казалось, что между ними идет другой разговор, во время которого оба исподтишка изучают друг друга.

Санта-Кроче, белоснежная и устремленная в небо, таяла в теплых лучах послеполуденного солнца. Выйдя из кареты, Чарити восхищенно замерла.

— Я уже была здесь, на площади, но… Вы правы, в таком освещении все смотрится совершенно по-другому. Сказочно.

— Говорят, церковь заложил сам Франциск Ассизский. — Рамиро предложил Чарити руку и повел внутрь.

— Я читала об этом. — Девушка взглянула вверх, когда они проходили под сводами центрального портала. — Католические средневековые храмы все пронизаны такой своеобразной чистотой, таким светом, что просто дух захватывает.

— Вы же не католичка, — снова не вопрос, а утверждение.

— Я принадлежу к англиканской церкви. А вы, должно быть, ревностный католик?

— По традиции наш кардинал напрямую подчиняется Ватикану. Но католиками в полном смысле этого слова мы стали лет триста назад, когда было принято решение укрепить связи с Испанией и привести наш язык к испанскому.

— Да, логичное решение. Тогда Испания являлась самой сильной державой.

— Вы хорошо знаете историю.

— Я получила неплохое образование, хотя это и необычно для английских девушек.

— В моей семье и девушки, и юноши получают одинаковое образование.

— Я слышала, что в Фасинадо стать монархом может любой член королевской семьи.

— Да, это так. Кого назовет король — и кого утвердит Совет. Так что я — не наследный принц, как многие предпочитают думать.

Внутри церкви было почти безлюдно, светло и тихо. Рамиро и Чарити остановились у входа.

— Я знаю, что это не просто базилика, это пантеон знаменитых граждан Флоренции, — прошептала девушка. В церквях она всегда понижала голос, ей казалось непочтительным оскорблять эту тишину.

— Да, здесь покоятся Микеланджело и Галилей, — ответил Рамиро так же тихо. — А вот могила Данте не здесь, здесь только кенотаф. Как и у Макиавелли.

— Я хотела бы взглянуть на надгробие Данте.

— Это сюда.

Чарити остановилась перед белой гробницей работы Микеланджело, где муза рыдала на саркофаге, а сам Данте, суровый и вдохновенный, восседал на возвышении. Совершенная завершенность композиции, выверенность поз и четкость линий, свойственные руке Микеланджело, создавали эффект, не превращая фигуры в застывшие монументы.

— Печально даже после смерти не вернуться на родину, — принц Рамиро всматривался в лицо скульптуры, изображавшей великого поэта.

— «Здесь покоится Данте, из милого изгнанный края, так поступила с певцом Флоренция, родина злая». Это написано на могиле Данте в Равенне. И он перед смертью распорядился, чтобы его прах не возвращали на родину.

— Так сказали францисканцы в Равенне. Что думал по этому поводу сам Данте, мы уже никогда не узнаем. — Принц смотрел на надгробие. Понять, о чем он думает, по его лицу было невозможно. — Нет хуже участи, чем быть отвергнутым родиной. Данте делал все, как он считал, для блага Флоренции, а в итоге оказался в изгнании. «Земную жизнь пройдя до половины…» Он прославил Флоренцию в веках, но так и не вернулся домой, какая ирония.

Чарити не могла отвести от Рамиро глаз. Принц говорил так, что аж сердце замирало, с такой страстью, с такой силой и убежденностью, что было понятно: для него это больше, чем просто предмет для обсуждения, для него это личное и близкое. Чарити смутилась. Если он так любит свою родину, то он готов пойти на все, чтобы ее спасти. Так зачем принц тратит время, сопровождая Чарити? Чтобы завоевать ее благосклонность, а следом и благосклонность лорда Эверетта? Или он ничего такого в виду не имеет?

— Я вас понимаю, — Чарити встретила его взгляд, не смущаясь и не дрогнув. — Да, понимаю. Вы — принц. И вы в ответе за свою страну. Ваша земля — часть вас, ваша плоть и кровь. Да. Я понимаю.

— Я верю, — Рамиро еще раз взглянул на Данте.

— Но я не могу сказать, что чувствую то же самое. Я женщина — и мне суждено покинуть отчий дом, расстаться с прежней жизнью и начать новую. Мне остается лишь молиться, чтобы новая жизнь и новая земля приняла бы меня не хуже родной.

— И я вас понимаю. — Он помолчал. — У меня есть сестра… И она часто говорит мне о том, что ей придется покинуть родину. Только… она этого не хочет.