— Да.

Он встает.

— У тебя несколько часов для принятия решения. Тебе что-нибудь нужно?

Помповик, думает она, но отвечает:

— Нет.

— Я знаю, каким будет твое решение, но ты должна прийти к нему сама. Ты бывала в Гвадалупите, штат Нью-Мексико?

— Нет.

Его улыбка такая широкая, что оба уголка рта уходят из прорези.

— Ты там побываешь, и тебе понравится.

Он уходит, следом за своим фонарем, оставляя ее в темноте.

Только тут Холли осознает, что ветер дует с прежней силой. С того самого момента, как он сказал, что убил двух других похитителей, она перестала слышать ветер.

Какое-то время слышала только его голос. Его обманчивый, приторно-сладкий голос.

Холли даже не слышала ударов своего сердца, но теперь слышит и чувствует, как молотится оно о ребра.

Младенец, еще такой крошечный, купается в гормонах и ферментах жажды борьбы, которые поступают в кровь по приказу ее мозга. Может, это не так плохо. Может, это даже хорошо. Может, замаринованный в этом потоке маленький Рафферти, он или она, только закалится и ему будет легче осваиваться в этом мире.

В мире, который побуждает к жестокости хороших людей.

Вооружившись медальоном святого Кристофера, Холли набрасывается на гвоздь.

Будильник разбудил Митча в половине девятого, на пару с ветром, который врывался в его сны, а теперь продолжал бушевать в реальном мире.

С минуту он посидел на краю кровати, зевая, глядя то на тыльные стороны ладоней, то на сами ладони. После того, что сделали эти руки прошлой ночью, им вроде бы следовало выглядеть не так, как прежде, но никаких отличий Митч не обнаружил.

Проходя мимо зеркальных дверей стенного шкафа, отметил, что одежда его не так уж и измята. А все потому, что проснулся он в той самой позе, в какой и заснул: за четыре часа не шевельнулся.

В ванной, порывшись в ящиках, нашел несколько новеньких зубных щеток в фабричной упаковке. Распечатал одну, использовал, побрился электрической бритвой Энсона.

С пистолетом и тазером спустился вниз.

Стул все так же стоял под ручкой двери в комнату-прачечную. Оттуда не доносилось ни звука.

Он поджарил яичницу на три яйца, полил соусом «Табаско». Посыпал «Пармезаном», съел с двумя гренками с маслом, запил стаканом апельсинового сока.

По привычке начал собирать грязную посуду, чтобы помыть, потом понял, что при сложившихся обстоятельствах это абсурд. Оставил грязные тарелки на столе, сковородку — на плите.

Когда открыл дверь в прачечную и зажег свет, увидел, что Энсон, как и прежде, прикован к стулу, а одежда его мокрая от пота, хотя никакой жары в прачечной не ощущалось.

— Ты подумал насчет того, кто я теперь? — спросил Митч.

Злость из Энсона вроде бы ушла. Он сидел ссутулившись, поникнув головой. Габаритами меньше не стал, но что-то с ним произошло.

Поскольку старший брат не ответил, Митч повторил вопрос:

— Ты подумал насчет того, кто я теперь?

Энсон поднял голову. Глаза налились кровью, губы побледнели. Капельки пота блестели на щетине.

— Мне тут плохо, — таким визгливым голосом он не говорил никогда. Энсон определенно чувствовал себя обиженным.

— Еще раз спрашиваю, ты подумал насчет того, кто я теперь?

— Ты — Митч, но не тот Митч, которого я знаю.

— Это правильно.

— В тебе появилось что-то такое. Я не знаю, кто ты теперь.

— Я — муж. Я совершенствую. Оберегаю.

— И что это должно означать?

— Я и не жду, что ты поймешь.

— Мне нужно в туалет.

— Валяй.

— У меня сейчас лопнет мочевой пузырь. Мне нужно отлить.

— Отливай. Я не из брезгливых.

— Прямо здесь?

— Почему нет? Грязно, зато удобно, никуда не нужно ходить.

— Ты не можешь так поступить со мной, брат.

— Не называй меня братом.

— Ты все равно мой брат.

— Только по крови.

— Это не так.

— Так!

Ножки стула прочертили новые царапины на полу. Две плитки треснули.

— Где ты держишь наличные? — спросил Митч.

— Я бы так не унижал тебя.

— Ты отдал меня киллерам.

— Но не унижал тебя.

— Ты сказал, что сначала изнасиловал бы мою жену, а уж потом убил.

— Что ты к этому прицепился? Я же объяснил.