В воде, которая тихо-тихо просачивалась через щели в землю внизу. Или это был сон? Плавание среди окурков. Фу, гадость, верно?

«Он застрелил ее. По ошибке. Она умерла. В бассейне. Они ее там похоронили. Под кафелем».

Сандра. Ей нравились отпечатки на ее теле. Пятна на шее вызывали у нее посасывание в животе. До сих пор. Взгляд Кенни больше, чем любые слова Никто Херман, заставил Сандру понять, какие они нелепые, детские, смешные, эти пятна.

Kissing disease. Широкая улыбка Кенни.

«Способ быть с самой собой».

Прости. Прости. Прости. Прости.

Теперь в бассейне.

И Кенни:

— Ты выращиваешь кувшинки?

— Если ты думаешь, что я стану убирать за тобой, то ты ошибаешься, — сказала Никто Херман утром накануне отъезда. — Я не собираюсь за тобой убирать.

— Надо бы затопить баню и смыть с нас старую жизнь, — предложила она накануне вечером, когда стало ясно, что Аландец и Кенни вернутся домой как новобрачные, вместе. Это был последний вечер с Никто Херман в доме на болоте.

«И отпраздновать мой отъезд», — добавила Никто Херман про себя, а потом они открыли много бутылок с игристым вином и долго пили.

Когда баня нагрелась, они вымылись, вытерлись, спустились к бассейну, выпили еще. Никто Херман сидела на краю бассейна, подводила счеты своей жизни и размышляла о том, как жить дальше. Она любила заниматься такими подсчетами, особенно когда была пьяна.

О значении целеустремленности и планирования. Не только в учебе, но и в остальном. В жизни. «В жизни, которая рассматривается как единое целое», — как она все время повторяла.

— Жизнь как единое целое, — констатировала Никто Херман, — очень коротка. Надо жить осознанно, как считает Торо, [6] и ставить перед собой конкретную цель. Как там говорится в том стихотворении Нильса Ферлина: «Подумай, прежде чем мы выгоним тебя, ты босоногий ребенок в жизни». — Никто Херман закурила сигарету и продолжила: — Смысл этого стихотворения, как я его вижу, в том, что человеку даны различные возможности и шансы, но число их не бесконечно. Если упустить дарованные возможности, никто не принесет на блюдечке новые. И кроме того. В конце концов, все мы одиноки. Никто нам ничего не дает. К этому надо быть готовыми. Повзрослеть — значит понять и принять это. Это проклятое безмерное одиночество.

И, после паузы, совершенно другим голосом, измученным, словно у маленького зверька:

— Не знаю, повзрослела ли я. Я ничего не знаю.

И Никто Херман расплакалась. Из открытого рта вырывались стоны, она закрыла лицо руками, поначалу на это было неприятно смотреть, но постепенно в Сандре поднялась волна сострадания, и она прокляла Аландца и его подлую способность менять одно на другое… да к тому же на сестру.

— Кенни — женщина для мужчины, — проговорила Никто, — это не ее вина, ей нелегко приходилось, и она заслуживает всего самого лучшего. Такого мужественного, в расцвете лет, с кем можно везде ходить, и тебя представляют как — «моя молодая красавица жена».

И на миг, именно тогда — может, это опьянение подтолкнуло Сандру так подумать? Трудно сказать, но одно было ясно: она никогда больше не будет так близка к полной капитуляции, к тому, чтобы все рассказать, как в тот момент, такой мучительный, но открывший внезапно столько возможностей. Эта фантазия пронеслась у нее в голове. А что, если… рассказать все Никто Херман? От начала до конца? Ничего не утаивая. Все, прямо и просто, без околичностей.

Как на исповеди.

— Искупление вины — это поступок, — сказал Любовник. Тот, кто оставил у нее на шее синие отметки в то второе — и последнее — соитие несколько дней назад. — Его не обойти. Но порой даруется милость.

Это было головокружительное чувство — облегчения, свободы, уверенности. Миг, который сразу прошел. Никто Херман перестала плакать. Перестала. Засмеялась, закурила новую сигарету, наполнила свой бокал — словно никто и не плакал. Никто Никто.

А потом она поспешила предаться новым размышлениям, одному из своих бесконечных монологов. И все слова, слова, слова.

Ее звали Лесси (Лесси-с-озера).Странная сцена. Там, на краю бассейна, в мокрых купальниках. Она, завернутая в махровое полотенце, с изображением собаки Лесси.

Совсем другая собака, ничуть не похожая на шелковистую собачку, которая была раньше.

Позже, в самой последней части жизни Сандры в этих рамках, эта собачность даст ей имя, одно из последних ее унизительных прозвищ.

Собака не той породы.

И все же: Никто Херман на спине в белом купальнике с сигаретой, вечной сигаретой, словно смерть, такая пьяная, такая далекая. К тому же у бассейна прохладно, и легко можно было простудиться, если не снять с себя мокрый купальник после купания, но Никто Херман, похоже, об этом не думала.