Мгновение прошло.

Никто Херман уснула.

Но на следующее утро она снова была на ногах.

Простудилась же не Никто Херман, а Сандра, и ей пришлось искать поликлинику и принимать лекарства против ангины.

— В конце концов, — сказала Никто Херман, — мы очень беспомощны.

И никогда больше не плавала в бассейне.

Бассейн снова зарос грязью, пока Кенни не очистила его и не развела в нем свой субтропический сад.

Сандра спала на супружеской кровати. Она спала одна, под небом — белым, покрытым тюлем (сетка от комаров, только что повешенная), на чистых простынях. Кенни не захотела взять эту кровать. Она высмеяла ее, как только увидела.

Под взглядом Кенни.

— Сандра! — крикнула Кенни. — Пора вставать! Ты что, еще спишь?

Не слишком укоризненно, но все же. Сандра еще глубже зарылась в мягкую подушку. Замерла, затаилась, притворилась, что спит, хотя уже проснулась.

«„Соня наяву“, — говорила „тетя“ на Аланде. — Вот ты кто. Как и все прочие аландцы».

— Ну-ка вставай, — сказала Кенни. — Мне нужна твоя помощь.

Вот для чего нужна была Кенни помощь: она взялась очищать бассейн. С помощью Сандры она отполировала кафель и удивилась результату. Потом накупила всяких дорогущих растений, в том числе тропических, очень редких. Недаром она жила с баронессой в Стеклянном доме (который после смерти баронессы был сдан внаем стараниями родственников, Кенни сказала, что она больше с этим дела не имела). Она высадила цветы в большие красивые горшки.

Этим растениям требовалось много света. Она снесла горшки вниз и поставила по краям бассейна прожекторы — жемчужное ожерелье из сильных ламп, заливавших светом четырехугольник бассейна.

Когда растения распускались, что они делали по очереди, постоянно что-то цвело — дерзко, крупно, сильно разноцветными цветами, непристойными и белыми, огромными желтыми и с большими пестиками, — она принесла садовую мебель: столик и три старинных стула с украшенными орнаментом спинками и резными ножками.

— Ну вот, — сказала она, — наш субтропический подводный сад.

Затея казалась не очень-то разумной, но получилось красиво.

— Ну он же не под водой, — возразила Сандра.

Но Кенни пропустила ее слова мимо ушей. Она смотрела на своего законного супруга.

— Феноменально, — похвалил он. — Феноменально. — Новым голосом, в котором смешались страсть, притворство и ностальгия (попытка поймать прежний тон и достоверно его передать). Этот голос появился у него при Кенни. Голос специально для Кенни. На тот прежний, каким Аландец когда-то говорил с Лорелей Линдберг, он был похож как самый лучший полиэстер — на настоящий шелк. Но только эксперты, по-настоящему сведущие, способны отличить первосортный искусственный шелк от настоящего.

А Сандре он сказал:

— Хорошо получилось. — Но и для нее у него был новый голос. Странный «папин-голос».

Который делал его чужим.

— Пойдем постреляем?

Эти времена прошли. Папа положил руку дочери на плечо, они стояли на краю бассейна, куда Кенни поставила еще растений, так что он сделался похож на дизайнерски оформленную могилу.

Сандра подумала: я хочу уехать.

— Этот злосчастный сад, — позднее рассказывала Кенни Рите в светлой квартире в городе у моря, где Сандра и Кенни жили накануне того, как Сандра скрылась из виду, уехала.

— Думаю, это была какая-то сублимация, — продолжала Кенни, а Сандра за стеной подслушивала. — Мне так хотелось иметь детей.

Цветы в бассейне скоро завянут. Света им все же не хватит. Никакие лампы в мире не способны осветить помещение бассейна, а ведь это было самое светлое место в доме на болоте.

— Я как корова, — признается она Рите-Крысе в городе у моря. — Яловая, бесплодная.

Кенни, такая светлая, такая желанная.

Рита на крыше.Она прошла по крышам и постучала в окно. Она жила в квартире Бакмансонов в том же квартале, так что могла по крышам пройти от дома к дому. Рита посмотрела на Кенни так, словно это было самое естественное в мире, что она вот так объявилась, а потом объяснила, что ей просто захотелось попробовать пройти по крышам.

В самом деле. Кенни была восхищена. Как все красивые любезные женщины, Кенни порой представляла себя со стороны, словно в кино — несколько бессмертных сцен, среди которых — приход Риты и то, как они стали лучшими подругами.

Как в один прекрасный день из открытого окна послышался голос Риты. Сандра и Кенни. Рита из Поселка. Они выглянули, а она стояла, покачиваясь, там, на крыше соседнего дома, и кричала: «Иди!» Кенни, конечно, сразу послушалась. А Сандра, ясное дело, скорчила гримасу и осталась дома.

И потом там на крыше Рита и Кенни принялись восхищаться друг дружкой. Вдвоем у трубы, а внизу — город. Какая сцена, какая история! Рассказ, который получил крылья и полетел. А Рита и Кенни сияли, в тот раз — и потом тоже. На людях и наедине друг с другом, сверкающие.

Рите повезло.Она этого не скрывала, именно так и следовало это воспринимать. Везение. Она жила у Бакмансонов в удивительной комнате, которая раньше была комнатой сестры Яна Бакмансона (той, что училась искусству танца в Нью-Йорке), а Ян Бакмансон был ее бойфрендом.