Дорис не знала. Она не следила за сюжетом. И потом ничегошеньки не могла вспомнить. Но она вспомнит красное и фиолетовое и теплое — тепло изображений, которое казалось еще сильнее потому, что в телевизоре были плохо настроены цвета, особенно красный, и контрастность, так что все расплывалось. А еще Дорис вспомнит, как колотилось сердце… словно астронавты, или как их там назвать, боялись, что их засосет… или, как это правильнее сказать… она не будет знать… НИ МАЛЕЙШЕГО ПОНЯТИЯ не будет иметь ни о чем, пока будет лежать там — счастливая, блаженная тысячапятисоткалибровая любовница.

Тесно прижавшись к груди своей любимой.

К телу Сандры, такому теплому, почти горячему, от которого разило потом.

И ЧТО это было, то, чем пахли ткани? «Замок махараджи», — сказала Сандра. «Нет, Маленький Бомбей», — поправила Дорис, но ей не следовало это повторять, потому что Сандра рассердилась. Маленький Бомбей, теперь. Теперь, думала Дорис, как бывает, когда человек молод и влюблен и верит, что непобедим, теперь я начинаю понимать, в чем суть вопроса.

Астронавты в Кровавом лесу.

В аорте, пульсирующие внутренности планеты.

Позволить себе ничего не чувствовать. Одна рука на животе Сандры.

— Когда ты сказала мне, что мы не должны отвечать на телефонные звонки, потому что ты не хочешь, чтобы мама кузин или кто-нибудь другой пришел и забрал меня у тебя, тогда я поняла, — пропищала Дорис Флинкенберг.

— Тсс, — прошептала Сандра рассеянно, из фильма, где она была.

И по этому «тсс» Дорис поняла, что время разговора послезакончилось. Ну и пусть. Болтовня. Вся эта болтовня. На самом деле она сама от нее устала. Устала счастливой усталостью. Все, конец.

Сексуальное пробуждение.

Из Кровавого леса астронавтов перенесло в сердце, темное и красное.

Мир, заключенный в четырехугольник, 3. Дождь.Шли дни. Лосятина была съедена. Девочки ели конфеты, шоколад и чипсы. Зарядили дожди. От дождя все стало влажным. Сначала это была приятная влажность, поскольку перед тем стояла уж слишком сухая и жаркая погода. Но влажность начала проникать и в бассейн, и в этом уже было мало приятного. А с холодом и влажностью начал подступать и голод, настоящий, сумасшедший.

— Кушать хочется. Горячей еды, — ныла Дорис Флинкенберг в грудь Сандры. — Плоть немощна. Настоящей еды.

— Господи, — ворчала Сандра, — неужели ты не можешь потерпеть?

— Не-а.

— Знаю, — решила Сандра. — Позвоним в магазин и попросим их привезти домой кучу еды. Но только пусть пообещают молчать. У нас есть деньги. Мы подкупим тетку в магазине.

— Классная идея! — обрадовалась Дорис. — Я звоню.

Дорис позвонила в продуктовый магазин в центре Поселка, но ее там подняли на смех.

— Кто не работает, тот не ест, — заявила тетя в магазине. — Пусть Дорис Флинкенберг сама сюда приковыляет.

Так что их узнали.

— И прекрати притворяться. Что об этом твоя мама скажет?

— Ну вот, — сказала Сандра Вэрн, когда Дорис отчиталась о разговоре своей любовнице. — ТЕПЕРЬ начнется. Спасибо.

— Это не я придумала.

— Нет, но зато теперь мы можем пойти в магазин. Теперь это уже роли не играет.

Nach Erwald. Und die Sonne.Они были в Гардеробной, вскоре после этого, несколько дней спустя, и тут позвонили в дверь. Девочки выглянули в окошко, снаружи на самой верхней ступеньке лестницы-в-никуда стояла мама кузин.

— Открывайте! Я знаю, что вы в доме! — Мама кузин звонила и звонила не переставая. Колокольчик трезвонил и трезвонил. Никакого ответа. Мама кузин стала стучать, все сильнее и сильнее, по прочной двери.

— Дорис! Сандра! Я знаю, что вы там!

Девочки в доме затаились как мышки. Там в Гардеробной они сжали рты и лишь строили друг дружке гримасы. Они видели маму кузин в окошко. Они ее видели, а она их — нет.

Шел дождь. И мама кузин сдалась. Она начала медленно спускаться по лестнице. Ее спина, синий плащ-накидка, поднятый капюшон, черные высокие резиновые сапоги. Сердце сжалось. Они не сводили глаз с мамы кузин. Та пару раз обернулась в надежде, что дверь все-таки откроется.

— Ой, нет, — сказала Дорис Флинкенберг, и на глаза ей навернулись слезы.