— Между нами, женщинами, должна тебе признаться, что, пока он околачивается дома, не видать мне летних праздничков. ОН должен выйти в люди и узнать, что такое жизнь. Смотри не потакай ему! Держись построже! — И потом она дружески растрепала Рите волосы, к счастью, в те времена еще не были в ходу объятия и поцелуи в щеку. — Ты девушка строгих правил, Рита. И мне это нравится. Ты справишься.

Даниель Даниельсон распоясался уже на третий день. Ничего неожиданного. Этого и следовало ждать. Без повода и объяснений. Кроме раздраженного и в высшей степени злобного замечания Сольвейг (поскольку Рита вскоре снова окажется среди метел и отсутствующего совка).

— Дурные гены. Я же говорила.

История Даниеля Даниельсона в этом свете была такова: его дед со стороны отца был ветеринаром, который ненавидел кошек; и вот, ловкий черт, возомнил, что Господь наделил его более высокой миссией, чем прокалывать вздутые животы буренкам. А именно — раз и навсегда избавить подведомственную ему территорию от кошек. Диких котов, крестьянских кошек, домашних кошечек — даже от соседского ангорского кота Фрассе. И он, значит, начал их ловить и кремировать. Всех кошек, каких ему удавалось поймать. Он ловил их самыми изощренными и замысловатыми способами, но чаще всего — обычным сачком. А потом усыплял.

И спящими доставлял их в мешках Йоргену Бэкстрёму, своему лакею. В этом узком кругу тогда, как и сейчас, повседневная жизнь не обходилась без таких лакеев. На более приличном языке это называлось «услуга за услугу», но на самом деле это ошибочное определение. Потому что в этой системе всегда была более сильная сторона — та, которая имеет власть решать, какими услугами обмениваться, что на что и как. Всегда одна сторона подчинена другой, и эта сторона — обычно вот такие, как Йорген Бэкстрём, он же не был председателем городского правления, пастором общины, директором банка или городским ветеринаром. Как дед Даниеля Даниельсона.

Люди, обладающие монополией на слово и его толкование.

Йорген Бэкстрём жил в доме, который за весьма выгодную цену сдавал ему ветеринар Даниельсон, и в этом доме оказалась вместительная и жаркая печка. Вот туда, к Йоргену Бэкстрёму, который сам против кошек ничего не имел, даже наоборот, ветеринар Даниельсон в своем настойчивом рвении доставлял спящих кошек на кремацию. И это Йоргену Бэкстрёму приходилось швырять их в огонь. Сам городской ветеринар не хотел слишком явно участвовать в обработке животных, но охотно оставался и НАСЛАЖДАЛСЯ запахом жареной кошатины, наполнявшим дом.

У Йоргена Бэкстрёма не было выбора. Он был никто — есть такой психологический механизм, человек с самого начала видит себя таким, видит свое униженное положение и закрепляется в нем — в сравнении с ветеринаром Даниельсоном.

В конце концов Йорген Бэкстрём явился в полицию, но слишком поздно. Он подвинулся рассудком. К тому же ему не поверили.

Лишь когда полицмейстеру позвонил сам пастор, все наконец открылось.

Вся история всплыла, когда Даниельсон попытался подступиться к соседскому любимцу, пасторскому ангорскому коту, полученному в подарок от миссионерской миссии в Формосе. Городского ветеринара Даниельсона схватили с поличным. Субботним вечером, когда пастор сидел в своем кабинете и писал воскресную проповедь, он случайно бросил взгляд в окно и увидел весьма забавное зрелище. Городской ветеринар Даниельсон, сосед пастора и брат по Клубу Львов, или как там подобное общество называлось в те времена, на четвереньках полз по саду, таща за собой сачок, за его пятнадцатикилограммовым котом, малышом Фрассе.Но когда до пастора дошло, что происходит на его собственном дворе, ему это перестало казаться забавным, он схватил телефонную трубку и позвонил в полицию.

— Дурные гены, я же говорила.

Словно это было объяснение. Словно это и ВПРЯМЬ что-то объясняло. Сольвейг все больше разделяла местные предрассудки. Рита отмечала это с удивлением и отвращением. Это было так не похоже на то, что происходило в других местах, на все возможности. Но Сольвейг, казалось, решила держаться в своих рамках. Сольвейг из Поселка. Рита из Поселка. Словно не существовало ничего иного, на самом деле. Словно этим все ограничивалось.

Потомок Даниель Даниельсон обладал пастью, изрыгавшей некий странный рэп, за миллионы вечностей до того, как международные музыкальные концерны и прочие звукозаписывающие фирмы навострили на это ушки. Итак, рэп, музыка молодежных компаний, но Даниель Даниельсон был один, без компании, совершенно один, такой придурок-придурок, что издалека было слышно. Но Рита, Рита-Крыса, столь любимая, в его фантазиях.

Рита-Крыса, запертая с Даниелем Даниельсоном в ларьке, который, как уже говорилось, был весьма тесным. Мир, и там тоже, хоть и иначе, был заключен в четырехугольник, совсем крошечный.

Что ей было делать? Пожаловаться начальнице?

Жанетт Линдстрём, обладавшая лицензией на монопольную торговлю в ларьке на центральной площади в летние месяцы, как уже было сказано, была мамой Даниеля Даниельсона, это стоит повторить.

— Я нахожусь с ней в сомнительных родственных отношениях, — выражался Даниель Даниельсон.

Я не очень-то люблю среды.Существует драматическое правило, на которое не следует особенно полагаться. Это правило гласит, что если в первом акте на стене висит ружье, то к последнему оно обязательно выстрелит. Ничто в пьесе не должно быть просто так. Речь идет о поддержании драматического напряжения. Да, это звучит логично. Это и в самом деле логично. Но существует риск, что пьеса — если автор не Чехов — окажется скучной и манерной. И в ней не останется места для открытых свободных концовок, как в жизни. Когда мы плетем, мы выбираем цвет и узор; они не возникают сами по себе. И некоторые нити ОСТАЮТСЯ свободными. Это лишь пример.