Затем накопивший силы поток национализма хлынул из Кишинева на юг. Вплоть до осени следующего, девяносто первого года перестрелки и погромы чаще происходили в Гагаузии. Казалось, именно там на раскаленной этнической почве разгорится война. Она и началась бы еще в ноябре 1990 года, если бы в последний момент перед готовыми к столкновению сторонами под Комратом не втиснулись внутренние войска живого еще СССР. Болгары и гагаузы вне дома традиционно говорили не на молдавском, а на русском языке, в русские школы и вузы отдавали учиться детей. Румынизация закрывала им путь в будущее, и сопротивлялись они ей смелее, чем русские, постоянно оглядывающиеся на продавшую всех Москву и обовшивевшую КПСС. Период противостояния националов с гагаузами был той передышкой, в которую успела организоваться ПМР.

Но вскоре наци опомнились. Ведь в Приднестровье сосредоточены большая часть молдавской промышленности и почти вся энергетика. Уже второго ноября девяностого года кишиневская полиция снова втискивается на левобережье Днестра и открывает огонь по безоружным рабочим в Дубоссарах. Три человека были убиты, шестнадцать ранены. Тринадцатого декабря следующего, девяносто первого года акция устрашения повторилась. У Дубоссарского моста через Днестр, куда после бендерской и комратской неудач националисты переместили центр своего давления, были убиты три гвардейца Приднестровья. На этот раз под ответным огнем легли в землю и четверо бойцов Кишиневского батальона полиции особого назначения.

Время безнаказанных убийств кончилось, и в Кишиневе поднялась истерия. Там были устроены широко освещаемые молдавским телевидением «национальные похороны» с клеймением «сепаратистов» и пропагандистскими причитаниями. Попы возводили очи к небу, махали крестами и кадилами. Постно потупив свиные глазки, стоял жирный «Мирча чел маре ши сфынт», [46] изображая неподдельные религиозность и скорбь. Подлый фарс на чужом горе, провокационная направленность которого перла из каждого кадра. Буквально в следующие дни молдавская пресса неожиданно прекратила кладбищенский вой, и одна за другой пошли статьи о необходимости скорейшего создания сильной национальной армии.

Но почему-то события, которых следовало ждать, — внезапно начавшиеся мартовские бои под Дубоссарами и Кошницей, шокировавшие первыми крупными жертвами, — оказали на Приднестровскую Республику странное действие. Она, возникшая и быстро устроившаяся во время политического противостояния, будто замерла в движении во время противостояния военного. Столько людей хотело настоящего, мужского дела, а оно вдруг все больше стало подменяться говорильней и попытками втиснуться в прежние, политические правила игры, найти защиту на стороне. Словно те, кто поднял народ и республику, вдруг разуверились в них, застыв между необходимостью защищаться и страхом взять на себя всю ответственность за это.

Вспоминая март, еще раз убеждаюсь: тяжесть положения под Кошницей и Дубоссарами была осознана с опозданием. Может быть, у руководства республики такое сознание было, но народу и даже милиции они об этом не сказали. Ничего заметного в Тирасполе тогда не делалось, кроме торжественных похорон погибших защитников у монумента воинам — освободителям города и открытия уличного радиовещания. Полезной информации уличное радио не передавало. Его ведущие ограничивались обличениями фашизма и национализма, да подобиями фронтовых сводок. Своим заунывным тоном эти передачи нагоняли на людей страх и тоску. И ни слова о том, как и почему оставили Кочиеры и Роги, Пырыту, Кошницу, Погребы и Дороцкое. Если бы не очередная серия пропагандистского плача о расстреле на автодороге Тирасполь — Рыбница автобуса с украинскими челноками, ехавшими из Харькова в Стамбул, можно было и не узнать, куда добрались националисты. Только глядя на карту, становилось ясно, что перерезать эту дорогу — значило разрезать Приднестровье пополам.

Со страниц «Днестровской правды» можно было узнать не больше. Всю первую декаду боев храбрая прежде газета прятала острые языки своих строчек и продолжала подавать степенную бытовуху, заполонившую печатные листы в феврале. И только с ультиматумом Снегура, выдвинутым Приднестровью в середине марта, и второй серией ожесточенных боев на дубоссарском и григориопольском направлениях пресса наконец «раздуплилась».

Несмотря на изданный в те дни Указ «О введении особого положения в ПМР», служба в ГОВД продолжалась обычным порядком. Только в фойе на несколько дней выставили перевязанную траурной лентой фотографию майора Сипченко — начальника Дубоссарского райотдела милиции, погибшего от самых первых выстрелов в ночь на второе марта, когда дежурная группа милиции попала в засаду начавших накапливаться на восточном берегу боевиков. И вообще, как допустили, что такой срочный документ был опубликован с задержкой в несколько дней? В прифронтовых Бендерах, в городской газете «Новое время», он появился только девятнадцатого марта!

Почему так? Боялись возникновения волны беженцев? Но к чему тогда «фронтовые сводки», описания «зверств фашистов» и траурные мероприятия в центре города? Это изрядно напугало часть населения. Да и вообще, для возникновения паники порой хватает одних лишь недомолвок и слухов, а ни на одной войне их не удавалось полностью избежать. Не удалось и здесь. Самые сильные впечатления в начальный период конфликта поджидали тех, кто ходил в морг при отделении судебно-медицинской экспертизы. Поначалу всех убитых в перестрелках и расстрелянных продолжали свозить туда для выяснения причин смерти. Будто такое выяснение и бумагомарание с возбуждением уголовных дел при очевидных обстоятельствах начала боевых действий между Молдовой и ПМР еще кому-то продолжало требоваться. Перед маленьким моргом ежедневно выкладывали ряды: двадцать, тридцать, сорок, а иногда и больше тел. По городу поползли слухи, многократно увеличивающие и без того большое число жертв. К моргу стали сходиться зеваки. Власти спохватились, и вскоре обязательная доставка трупов в морг была отменена. На те мартовские дни пришлась первая волна отъезда из Приднестровья людей.

Боялись спровоцировать Молдову? Спору нет, спровоцировать сильного врага на нападение — реальная опасность. Но если чувствуется, что он все равно нападет, тогда без своевременных организации с мобилизацией еще хуже…

Как бы там ни было, в середине марта все же пошел всплеск активности оборонных мероприятий. А в апреле, после принятия 14-й армии под юрисдикцию России, едва стихла стрельба под Бендерами и вступил в действие новый согласительный протокол о прекращении огня, обозначился их новый спад… Больше того, перед лицом копящей силы враждебной Молдовы начались непонятные попытки разоружения защищающего Бендеры второго батальона гвардии ПМР, возбуждения уголовных дел на комбата Костенко и его гвардейцев. Комбата попытались арестовать. Черт знает что началось: командир подразделения, защищающего правобережный плацдарм мог ездить в левобережный штаб лишь под своей сильной охраной… В то же время на руководителей бендерской гвардии организовала ряд покушений Молдова. И вот, доигрались: Бендеры под ударом и Тирасполь плохо прикрыт. Снова уши режет громкая связь, хрипящая какую-то чепуху.