На крыльце его дома я столкнулся с выходящим от Ятэра врачом базы Клодом Брезе.

— Как он? — спросил я.

— Плохо. Боюсь, что совсем плохо.

— Что, неужели из-за какого-то обморожения?.. — начал было я.

Клод горестно махнул рукой:

— Знаешь, Базиль, как иногда бывает: старая машина вертится, скрипит себе потихоньку, вроде и ничего, а потом — что-то случилось, и все — рассыпалась на части, и не собрать.

— А эликсир?

— Невозможно. Его уже дважды им лечили, так что… — Клод вздохнул.

— И что, ничего нельзя сделать?

— Базиль, ты же знаешь, кто я такой. Может быть, врач из твоего времени и с вашими медицинскими приборами что-нибудь смог бы. А я ведь и во флот поступил из-за того, что считался неудачником.

Подхватив саквояж, лекарь удалился.

Я посмотрел ему вслед. И в самом деле, глупо было возлагать на него какие-то особые надежды. Военный врач с французского, времен Наполеона III, корвета, опрометчиво погнавшегося за странного силуэта парусником, — что он мог? В основном мы лечились у магов.

Я постучал.

— Ну кто там еще по мою душу? — откликнулся слабый голос.

Ятэр-Ятэр лежал на койке, положив поверх одеяла руку, обмотанную до плеча бинтами. Его седая клиновидная борода на лице, обтянутом пергаментно-желтой кожей, была задрана к потолку.

Я понял, что имел в виду Клод, говоря о враз остановившемся механизме, — передо мною была лишь тень прежнего Ятэра. Я ощутил холодок у сердца, ясно осознав, что Ятэр умирает и чуда теперь не произойдет.

— О, и ты пришел — вот спасибо, порадовал старика напоследок! — повернулся он в мою сторону.

Медленно я опустился на табурет рядом с койкой, не зная, что сказать.

— Вот, дружище Васка, — он попытался изобразить что-то похожее на улыбку, — кажется, конец мой подходит. Уже гнить заживо начинаю. Руку, вон, хотят резать — как будто я к предкам с обеими руками не попаду…

— А маги тебя не смотрели?

— Да что колдуны? Пробовали уже однажды, лет сто назад, — не вышло: говорят… это… иммунный я к ихним штучкам.

Значит, надежды не оставалось.

— Ну, что ты загрустил, дружище… — Его слабая рука похлопала меня по запястью. — Мы все будем там… раньше или позже. Чего уж теперь… Это хорошо, что ты пришел. Хотелось напоследок увидеть вас, ребята, — моих капитанов… Сколько вас осталось у меня — на одной руке пальцев хватит, — а ведь сколько было!.. Ладно, чтоб не забыть. Когда я умру, все, что у меня есть, будет поделено между вами, моими друзьями…

Слова о том, что он еще проживет долго, застряли у меня в горле.

— Но одну вещь я хочу подарить именно тебе.

Слабым движением здоровой руки он указал на выглядывавший из-под соседней койки рундук:

— Там, в сером свертке…

Открыв крышку, я увидел лежавший поверх груды барахла продолговатый предмет, тщательно завернутый в грубое сукно и перевязанный кожаными ремешками.

Я развернул его и невольно приподнял брови. Внутри лежал автомат Калашникова. Вороненая сталь вытерлась до блеска, деревянный приклад был покрыт замысловатой резьбой и заново отлакирован. Нам не полагалось иметь подобного оружия, хотя на это давно уже смотрели сквозь пальцы.

— Эта штука как будто сделана в твоих родных краях, и я подумал, что тебе будет приятно получить такой подарок…

Я посмотрел ему в глаза, и вновь слова благодарности, показавшиеся мне в этот миг такими фальшивыми и неуместными, остались невысказанными.

— А теперь иди, — махнул он рукой. Было видно, как ему трудно говорить. — Хочу побыть один. А еще скоро придет медсестра и будет колоть в мой старый зад всякую дрянь, которую назначил наш шаман в белом халате. Умереть спокойно не дадут…

Он почти искренне рассмеялся, натужно закашлявшись.

— И вот еще, — догнал меня уже у двери голос старика. — Прислушивайся к тому, что говорит Мидара.

Тогда я почти не придал значения последней фразе.

Опустив голову, я шел по берегу, держа в руках подарок, думая о человеке, с которым только что говорил и которого видел, скорее всего, в последний раз.

Старейший из наших капитанов, к которому относился с уважением не только Тхотончи, но даже — что могло показаться невероятным — маги. Человек, принимавший у меня капитанские экзамены.

Самый храбрый и благородный изо всех встреченных мною здесь людей. И вот теперь он уходит от нас.

Из его скупых рассказов я знал, что он родился в первобытном племени, не знавшем даже металла.

В четырнадцать лет он был похищен бродячими охотниками и продан в рабство людям, у которых были медные мечи и топоры и города за глинобитными стенами. А те перепродали его каким-то чужеземным купцам, которые оказались теми, кем впоследствии стал и он.

Как-то в минуту откровенности, после двух кувшинов браги, он поведал мне, что долгое время лелеял мечту вернуться к себе домой.