Возле Веллингтон-сквер автобус подключился к воздушной контактной сети и, нырнув под землю, подкатил к станции метро, откуда шли поезда до Бостона. Леви купил пончик и порцию горячего шоколада. Сел на нужный поезд и выключил iPod. Раскрыл на коленях книгу, прижав ее локтями, чтобы греть ладони о стаканчик. Все полчаса езды до города обычно отдавались чтению. В подземке Леви прочел больше, чем в школе. Эту книгу он начал еще до Рождества. Читал Леви непрытко. За год выходило от силы три тома, да и то в исключительных случаях. Книга была о Гаити. Оставалось осилить пятьдесят одну страницу. Спроси Леви об этой книге, он бы поделился главным своим открытием: оказывается, есть под боком у Америки — так близко, что о ней ничего никогда не говорят, — маленькая страна, в которой тысячи черных людей живут в рабстве, сражаются и умирают на улицах за свободу. Им выбивают глаза и поджигают яйца, их рубят мачете и линчуют, насилуют и пытают, угнетают, тиранят, всячески притесняют и так далее, чтобы какой-то хмырь мог жить в единственном во всей стране приличном доме, большом белом доме на холме. Не факт, что книга была именно об этом, но Леви прочел ее так. Тамошние чуваки прямо помешались на этом белом доме. Папа Док, Бэби Док [92] . Похоже, они за много лет насмотрелись на белых людей в том белом доме и теперь решили, что пусть хоть все вокруг полягут, лишь бы им самим довелось там пожить. Леви, наверное, в жизни не читал ничего настолько депрессивного. Это было даже хуже убийства Тупака (о нем была последняя дочитанная до конца книжка). Две эти истории сильно растревожили Леви. В нем с детства воспитывали мягкость, открытость, либеральную восприимчивость к чужой боли. Последнее качество было так или иначе присуще всем Белси, но в Леви, по причине слабых познаний и в истории с экономикой, и в философии с антропологией, а также из-за отсутствия защитной идеологической скорлупы, оно проявлялось особенно заметно. Его потрясло, сколько зла делают друг другу люди. Белые — черным. Звери! Беря в руки книгу о Гаити, Леви тут же загорался гневом и сочувствием, ему хотелось подойти к гаитянам, что попадались на веллингтонских улицах, и хоть чем-то им помочь. Или, наоборот, остановить дорожное движение в стране Америке, встать перед американскими машинами и потребовать, чтобы кто-нибудь хоть что-нибудь сделал для этого несчастного, залитого кровью островка всего в часе морского пути от Флориды. Но для серьезных книг Леви был легкомысленным товарищем. Стоило ему забыть рюкзак с книгой про Гаити на недельку в шкафу, как остров с его историей снова скрывался в тумане. И снова Леви словно ничего о нем не знал. Больные СПИДом гаитяне в Гуантанамо, наркобароны, пытки заключенных, санкционированные государством убийства, рабство, беспредел ЦРУ, американская оккупация и коррупция — все исторические подробности выветривались у него из головы. Оставалось лишь обжигающее, непрошенное знание, что где - то, совсем рядом, жестоко страдают люди.

Через двадцать минут и пять страниц кромешной статистики Леви вышел на своей остановке и врубил музыку. Наверху он огляделся. Район был шумный. До чего чудно было видеть улицы, на которых все — черные! Словно вернулся домой, правда, люди вокруг сплошь незнакомые. А все-таки прохожие бегут мимо, словно он здешний, второй раз никто не глянет. Спросил дорогу у какого-то старика в старомодной шляпе, с «бабочкой» на шее. Едва тот открыл рот, стало ясно: проку от него не будет. Очень медленно старик сообщил, что отсюда нужно взять направо, пройти три квартала, миновать почтенного мистера Джонсона («Осторожно, там змеи!») и свернуть налево на площадь, потому как искомая улица находится, если он ничего не путает, где-то в тех краях. Леви мало что понял, но сказал спасибо и пошел направо. Стало накрапывать. Чего-чего, а непромокаемого плаща у Леви с собой не было. Если вся его амуниция намокнет, тащить ему на плечах вес своего тела, не меньше. Через три квартала, у какого-то ломбарда, он тормознул молодого пацана и получил внятные, доходчивые инструкции на знакомом языке. Перебежал наискосок площадь и быстро нашел улицу и дом. Это была большая квадратная коробка на двенадцать окон. Выглядела она так, словно от нее отсекли половину. Разрез краснел свежим кирпичом. Возле стены росли кусты и была помойка, валялся негодный, опрокинутый днищем вверх автомобиль. Леви двинулся вдоль фасада. Перед ним предстали три заколоченных лавочки: здесь благополучно прогорели слесарь, мясник и юрист. Входные двери были щедро утыканы кнопоками звонков. Леви сверился с бумажкой. Квартира 1295, комната 6Б.

— Эй, Чу!

Тишина. Но внутри точно кто-то был, потому что нажали кнопку обратной связи.

— Чу? Ты дома? Это Леви.

— Леви? — спросил полусонный Чу со своим с приятным французским выговором, как у Пепе ле Пью [93] . — Что ты тут делаешь, чувак?

Леви кашлянул. Лило теперь как из ведра. Капли шлепались о тротуар с неприятным звонким чпоканьем. Леви приблизил губы к динамику.

— Брат, я бежал мимо, я тут живу недалеко, а сверху эта хрень как польется, и вот… Ты в тот раз дал мне адрес, и я, по ходу дела…

— Хочешь зайти?

— Да… Просто… Слышь, Чу, на улице жуткий колотун. Пустишь, нет?

Снова тишина.

— Стой там, я сейчас.

Леви отпустил кнопку переговорного устройства и взгромоздился на узкий выступ порога, обеспечив себе сантиметров десять крыши. И чуть не свалился на открывшего дверь Чу. Они вошли в вонючий лестничный колодец. Сдвинули кулаки. Леви заметил, что у приятеля красные глаза. Тот мотнул головой: наверх. Они стали взбираться по ступенькам.

— Зачем ты пришел? — не оглянувшись, тускло и спокойно спросил Чу.

— Ну… Просто решил тебя проведать, — смущенно признался Леви.

— Я не болен.

— Ну, в гости заскочить. — Они добрались до площадки с раздолбанной дверью, кое-как залатанной куском некрашеной деревяшки. — Так в Америке говорят, когда кто-то к кому-то приходит узнать, как дела.

Чу открыл входную дверь.

— Хотел посмотреть, как я живу?

Это тоже было правдой, но, как неожиданно осознал Леви, данное объяснение тянуло максимум на троечку. Но в чем тогда дело? Он и сам точно не знал. Просто Чу не шел у него из головы. Потому что… Потому что Чу был не похож на других парней из тусовки. Не мотался бесцельно по стране с рюкзаком за спиной, не ошивался без дела, не танцевал на улицах — напротив, он всегда казался обособленным одиночкой. В общем, Леви просек, что Чу откровенно умнее своего окружения, и решил, что раз сам он много лет живет под одной крышей и нянчится с такими же жуткими умниками, то может пригодиться и новому другу. А потом, когда ему попалась та книжка про Гаити, в памяти всплыли кое-какие обрывочные наблюдения. Ходит в тряпье, никогда, в отличие от других, не купит себе сандвич или банку колы. Космы. Угрюмый вид. Шрам на руке.

— Да… В общем… Мы с тобой приятели, верно? То есть, ты, конечно, почти всегда молчишь, когда мы работаем, но… Я считаю тебя своим другом. Да. А о друзьях принято заботиться. В Америке.

Целую вечность Леви казалось, что Чу сейчас разорется и даст ему под зад. Но тот с тихим смехом опустил тяжелую руку на Левино плечо.

— Видать, тебе делать нечего. Занялся бы чем - нибудь.

Комната, в которую они вошли, оказалась средних размеров, но Леви поразило то, что вся мебель: кухонные причиндалы, кровать, стол — теснилась в одном помещении. Внутри было холодно и пахло марихуаной.

Леви снял рюкзак.

— Я тут принес всякой всячины.

— Всячины? — Чу достал из пепельницы и снова раскурил толстый косяк. Указал Леви на единственный стул, сам устроился на постели.

— Ну, еды.

— Это еще зачем? — вскинулся Чу, рубанув воздух рукой. — Я не голодаю. Мне гуманитарная помощь без надобности. Я всю неделю работал и в подачках не нуждаюсь.

— Нет, что ты! Так принято. Идешь в гости и что - нибудь с собой несешь. В Америке так все делают. Например, кекс. Моя мама всегда приносит кексы или пирог.

Чу медленно поднялся и взял протянутые пачки. Похоже, он толком не знал, что в них за еда, но сказал спасибо и, с любопытством на них поглядывая, отнес на кухонный стол.

— Кексов под рукой не оказалось, и я решил… Это китайский суп. В холод самое оно, — Леви изобразил озноб. — Ну, как дела? Во вторник вечером тебя не было.

Чу пожал плечами.

— Работал малость. Во вторник перепало несколько подработок.

На улице, щедро матюгаясь, заорал какой-то псих. Леви вздрогнул, а Чу, похоже, и не заметил.