Опершись руками о колени, он встал, и тут Кики заметила позади него пустую стену.

— Ой!

Монти вопросительно взглянул на нее.

— Картина… Здесь раньше висела картина, да? С нарисованной женщиной?

Монти обернулся и посмотрел на пустое место.

— Действительно, висела. Но откуда вам это известно?

— Однажды мы сидели здесь с Карлин, и она рассказывала о той картине. Она очень ее любила. Та женщина была какая-то богиня, да? Символ чего-то. Необыкновенно красивая.

Монти снова посмотрел Кики:

— Могу вас заверить, что она не утратила своей красоты, а всего лишь переехала. Я решил повесить ее в своем кабинете на кафедре африканистики. Люблю на нее смотреть, — грустно сказал он и на мгновение уронил голову в ладонь. Потом подошел к двери и открыл ее перед Кики.

— Вы, должно быть, ужасно тоскуете по жене, — с жаром сказала Кики.

Уличи ее кто-нибудь в эмоциональном вампиризме, она бы вознегодовала: это просто сочувствие убитому горем человеку! — но, так или иначе, Монти не отозвался. Он молча подал ей пальто.

Выйдя на улицу, они зашагали рядышком по узкому тротуару, расчищенному совместными усилиями местных жителей.

— Знаете… Я все думаю о ваших недавних словах, насчет «развращающей философии», — сказала Кики, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на прозрачной ледяной корке. — Я ведь тоже от жизни поблажек не видела. И мать моя, и бабушка, и дети. Я своих всегда настраивала на противоположное. Мама говорила: «Тебе придется стараться в пять раз больше, чем твоей белой соседке по парте». В точку! Но ваши слова меня задели. Видите ли, я, хоть самой это не всегда было по нутру, всегда выступала за преимущественные права, ведь за них яростно ратовал и ратует мой супруг. Но ваш ход мысли меня заинтересовал. Есть над чем подумать.

— Возможность, — провозгласил Монти, — есть право, а не подарок. А права надо заслужить. Возможности должны предоставляться согласно установленному порядку. В противном случае рухнет вся система.

С впереди стоящего дерева на тротуар нападал высокий сугроб. Монти остановил Кики, указав на ручеек, бегущий меж двумя льдистыми берегами. Они сошли с тротуара на проезжую часть и шли по ней до пожарного депо.

— Насчет Америки есть вот какой момент, — возразила Кики. — Я допускаю, что для Европы все так, но в этойстране, столь долго обкрадывавшей в правах черных, наши возможности упорно тормозились, сводились на нет, как угодно назовите, и, чтобы наверстать упущенное, не допустимы ли некоторые послабления, скидки, встречные шаги? Нужно же восстановить равновесие, которое, мы все прекрасно знаем, чудовищно долго нарушалось. Там, где жила моя мать, сегрегированные автобусы попадались до 1973 года. Правда-правда. Все это было совсем еще недавно.

— Культивируя жертвенность, — ритмически гладкой самоцитатой ответил Монти, — мы так и будем растить жертв. И бездарные, неспособные люди так и будут занимать чужие места.

— Ну, не знаю, — Кики схватилась за штакетину и грузно перепрыгнула через большую лужу. — По-моему, когда черные протестуют против благ для черных, это попахивает, хм, ненавистью к себе. Вот уж из-за чего совсем не стоит ссориться между собой. Идет война! Черные мальчики гибнут на передовой на другом конце земного шара, они оказались в армии, потому что считают, что университеты не про них. Вот так.

Монти покачал головой и улыбнулся.

— Миссис Белси, вы хотите сказать, что я должен принимать на свои семинары неподготовленных студентов, лишь бы только им не пришлось служить в армии Соединенных Штатов?

— Зовите меня Кики. Возможно, я промахнулась с аргументом, но это и впрямь ненависть к себе! Когда я смотрю на Кондолизу-подлизу и Колиня,меня тошнит. Эти бешеные шавки так и рвутся от нас отделиться, дескать, мы свой шанс использовали, а теперь квота исчерпана, всем спасибо, до свиданья. А эти черные самоненавистники из правого крыла (простите, если я вас обижаю), разве они не того же поля ягоды? Я сейчас даже не беру в расчет политику, речь о… о… о психологии, что ли.

За разговором они дошли до вершины Веллингтонского холма и теперь услышали, как в церквях звонят полдень. Внизу под ними, в уютной снежной постели, лежал один из самых мирных, преуспевающих, высокообразованных и красивых городов Америки.

— Кики, я одного не пойму: как вам, либералам, не надоест верить сказкам. Вы недовольны мифом о сотворении мира, а у самих десяток собственных мифов. Либералы всегда отказывались верить в то, что консерваторы руководствуются столь же твердыми моральными принципами, как и те, которыми якобы руководствуются они, либералы. Вам приятнее верить, что консерваторы движимы глубокой ненавистью к себе, некоей… психологической ущербностью. А это, уважаемая, самая утешительная из всех сказок!

Подлинный талант Зоры Белси заключался не в сочинительстве стихов, а в умении добиваться своего. За полдня она могла настрочить адресату целых три письма. Виртуозно дозванивалась куда угодно. Составляла петиции и предъявляла ультиматумы. Когда город Веллингтон выписал ей незаслуженный (по ее мнению) штраф за неправильную парковку, дать задний ход пришлось не Зоре, а городу — на это ушло пять месяцев и тридцать телефонных звонков.

Особенно сильно настойчивость девушки проявлялась в виртуальном пространстве. За те две недели, что прошли с собрания факультета, Клер Малколм получила от Зоры Белси тридцать три — нет, тридцать четыре — электронных письма. Лидди Канталино только что их распечатала, а Клер посчитала. Затем сложила аккуратной стопкой на столе и стала ждать. Ровно в два часа в дверь постучали.