И лишь школа, стоящая на отшибе, на ровной полянке, вблизи крутоярого берега залива, казалась уже обжитым домом, блестела зеленой ошелевкой, протертыми стеклами окон, красной железной крышей. Веселому виду школы резко не соответствовала разрушенная каменная ограда ее двора.

…Иван Никитич, ехавший впереди стада, своими дальнозоркими, колючими глазами первый заметил идущих навстречу людей.

— Стой! Стой! — закричал он.

Стадо остановилось. Миша и Гаврик подошли к старику.

— По-вашему, что б это значило? — растерянно спросил Иван Никитич, слезая с повозки.

На его вопрос Миша и Гаврик не ответили, хотя оба видели своих колхозников, узнавали среди учеников, шагавших в строю, товарищей по школе. Почти все они вернулись в колхоз уже после того, как Миша и Гаврик уехали в Сальские степи. Однако школьников все еще было очень немного и особенно мало старшеклассников, и, верно, поэтому так легко Миша и Гаврик заметили свою одноклассницу Наташу Копылову, шагавшую в первом ряду.

— Бог войны! — со вздохом вырвалось у Гаврика.

— Михайло, — удивленно обратился старик, — мне скоро семьдесят стукнет, а с богом не довелось повстречаться. Скажи, что это Гаврик сказал?

Краснея, как кумач, Миша ответил:

— «Бог войны» — майор… Он же артиллерист…

Угадав майора, старик сбивчиво заговорил:

— Верно… Этот… Ну да, бог… по артиллерии… Неужели встречное шествие?.. Что ж делать-то?

Тем временем вышедшие встречать, отойдя от дороги в сторону, остановились. От них отделилось пять человек: председатель колхоза, двое пожилых колхозников и две женщины. И Гаврик и Миша узнали своих матерей. Обоих ребят смущала встреча с ними на людях, при свидетелях.

Старик Опенкин хорошо понимал душевное состояние своих помощников.

Когда матери были уже близко, Иван Никитич сварливо предупредил:

— Только не вздумайте нежничать! Мы от сладкого отвыкли!

Мать Миши Самохина, Марья Захаровна, была одета обычно: в темный свитер, в ватную кофту, которая распахнуто свисала с ее округлых сильных плеч. На голове голубела праздничная косынка.

— Иван Никитич, говоришь, нежничать не надо? А я чуть-чуть… Вот так, можно? — И она лишь толкнула Мишу своей смуглой щекой не то в висок, не то в бровь и пошла ближе к коровам.

Фекла Мамченко сгребла сына в большие руки, и вдруг Гаврик стал маленьким, затерявшись в её кофте и юбке.

— Это зря, — отмахнулся старик.

— Не задерживай! — донеслось оттуда, где толпой стояли колхозники.

— Иван Никитич, идите! Люди ждут!

— А коровы и лошади останутся на нашем попечении, — весело и громко заявил Алексей Иванович, занимая место в голове стада.

— Раз люди ждут, значит, ребята, надо итти, — сказал Иван Никитич и, на ходу поправляя треух, пошел ребят вперед. Перед колхозниками старый плотник снял шапку и велел ребятам сделать то же.

— Живых вас видеть! — громко поздоровался Иван Никитич.

Колхозники заговорили, замахали руками, поздравляя с благополучным возвращением. Справа и слева от старика с обнаженными головами, запыленные, стояли Миша и Гаврик.

Майор, пожав руку Ивана Никитича, обеими руками обнял запыленных ребят и, не отпуская их от себя, подвел поближе к сурово стоящим в строю ученикам.

— Товарищи школьники, вы и все колхозники неспроста вышли встретить Мишу Самохина, Гаврика Мамченко, — заговорил майор.

Колхозники, живой оградой обтекая строй учащихся, видели, что майор с каждым словом все больше подтягивался.

— Миша и Гаврик в трудное военное время сделали для колхоза большое дело. Больше двухсот километров прошли они степями со скотом. В пути их захватил черный астраханский ветер, но они не струсили, не растерялись и поручение колхоза выполнили. За это я хочу поблагодарить ваших школьных товарищей.

Майор пожал руку Мише и Гаврику, которые были сильно стеснены присутствием радостно смотревших на них людей и потому невольно оглядывались на своего деда — на Ивана Никитича. Старый, худой, плотник стоял прямо и успокаивающе покачивал головой.

— Товарищи школьники, — снова заговорил майор, — кое-что и вы сделали… Но если говорить по совести, сделали вы куда меньше, чем могли бы.

Может быть, майор сказал бы еще несколько слов, но, заметив, что школьники стали вздыхать, он решил, что самокритики на сегодня достаточно, и закончил, обращаясь к Мише и Гаврику:

— В школе вы научите своих товарищей тому, чему научились в дороге.

— Товарищи, дозвольте мне с Михайлой и с Гавриком доставить коров и лошадей по назначению, до последней точки направления! — крикнул Иван Никитич, поднимая шапку над головой.