— В добрый час!

— У всякой песни есть конец! — заговорили колхозники.

Через минуту Иван Никитич, Миша и Гаврик были на своих местах. Зазвенел колокольчик. Кони и стадо пошли под гору, а за ними тронулись и люди.

…Кровельщик с гривастой черной бородой все время находился на крыше, а старуха Варвара Нефедовна стояла внизу, около хаты, держа в одной руке большую палку, а другой — Нюську Мамченко.

Нефедовна, оплакивая убитого сына, стала слаба на глаза и настойчиво допытывалась у кровельщика:

— А теперь что видишь?

Прикладывая ладонь к глазам, кровельщик отвечал, как рапортовал:

— Теперь имеется движение к дому!

— Ну, а теперь Гаврика примечаешь?

— Не в силах!..

— Ну что ты такой слабосильный?.. Гаврик парень-огонь и видный собой, а ты не можешь его приметить! — возмущалась Варвара Нефедовна.

То ли кровельщику надоело слушать сердитую бабку, то ли он и в самом деле увидел Гаврика, чему было трудно поверить, — скорее всего он просто понял, что надо бабке, и спросил с крыши:

— Ведь паренек Мамченко — чернявый, резвый, проворный?

— А какой же?.. Такой он, — объяснила бабка.

— Такой имеется, около коров!

— Слава богу, разглядел! А то хотела влезть на крышу и палкой сковырнуть, — засмеялась бабка.

Нюська кусала палец. Ей было обидно, что и бабка Варвара забыла про нее. Все ждали Гаврика и говорили только о нем. У нее было на уме сказать бабке, что Гаврик сливки пил и мамка, ругала его, но в это самое время бабка, поцеловав ее в голову, сказала:

— Брат-то у тебя, Нюська, хоро-оший!

И хотя Нюська осталась при своем мнении, но ласковый поцелуй бабки заставил ее утвердительно качнуть головой.

В это; раннее утро Мишу разбудил незнакомый пожилой человек, одетый в стеганую спецовку. По виду он был горожанином, рабочим или мастером: из-под низкого воротника стеганки виднелись аккуратно выглаженный воротник поношенной рубахи и темный галстук.

Наполовину просунувшись в дверь дота, он сказал:

— Ищу дачу Самохиных… Сюда ли попал?

У незнакомого человека под большим козырьком кепки от сдержанной усмешки задвигались твердые скулы.

Миша приподнялся, протер глаза и, сидя в постели, ответил шутливой усмешкой:

— Попали куда надо… Вам, должно, мама нужна?

Входя в дот, незнакомый проговорил:

— Маму я уже видал, хочу посмотреть трубу.

С трудом обойдя постель, он прошел в угол, достал из кармана складной металлический метр и, опустившись на корточки, измерил диаметр трубы.

— Сечение не совсем подходящее.

Он распрямился и, кладя метр в карман, усмехнулся Мише так, как будто вспомнил то интересное, хорошее, что знали только он да Миша.

— «Все знает», — подумал Миша и спросил:

— Вы чего?

— Из родника на МТФ хотим подать воду… Да мы уже все почти сделали. Остался пустяк — дотянуть до родничка. Так не хватает трубы этак метров на пятьдесят… Ваша «установка», «прямой провод» чуть пошире наших труб, но у нас в машине электросварка. Подгоним, если не найдем более подходящих.

Из Приморки донесся едва слышный свисток паровоза.

— Может, с поездом на завод съездить и там поискать, чтоб не снимать вашу «установку»?

Миша видел, как он посмотрел на большие ручные часы. Рука у него была крупная, с широкой жилистой кистью, запачканной желто-бурой ржавчиной.

Уже от двери, натягивая поглубже кепку, он добавил:

— Не знаю, не знаю, как быть… Знаю только, что горком и райком советуют шефам пошибче поворачиваться..

«Разговаривал, как с маленьким», — подумал Миша и, оставшись один, вспомнил вчерашнюю беседу с матерью, затянувшуюся до позднего вечера. Беседа касалась дороги в Сальские степи и обратно, встречи с колхозниками Ивана Никитича и ребят.

Потом мать присела около походного сундучка и стала писать.

— Миша, я пишу отцу… И все про тебя и про твою поездку… Будто больше писать не о чем… — Смущенно улыбаясь, она положила карандаш и снова заговорила: — Миша, колхозники много хорошего говорят о тебе, о Гаврике. Хвалят, благодарят, как больших. Я радуюсь. Хочу, чтоб и отец скорей узнал об этом. Он тебе напишет что-нибудь такое: «Михаил, заработал уважение колхоза, дорожи им и старайся потом сделать больше и лучше». — И почему-то с тревогой в голосе, но улыбаясь, мать добавила: — Мишка, ты что, — стал взрослый, большой?