Казалось, она еще не решила, — огорчаться ей по этому поводу или радоваться. Миша не знал, что ответить.

— Ну и ладно, что большой! Пускай другие так думают, а по мне ты — зюзя несчастная! — Мария Захаровна схватила сына в охапку и стала сильными руками катать по мягкой постели, раскинутой на полу дота.

Миша смеялся и, прося пощады, оправдывался:

— Мама, я ж не сказал тебе, — большой или маленький!

…Побывавший в доте мастер снова заставил Мишу подумать над вопросом: большой он или маленький?

Но он почувствовал, что решать этот вопрос надо Гавриком. Все, о чем говорила мать, о чем заставил вспомнить на минуту заглянувший в дот мастер, — все и одинаковой степени касалось и Гаврика и его… Может, сейчас вызвать Гаврика «по прямому»?

Решив, что рано тревожить друга и будить Нюську, он лег и закрылся с головой.

…Фекла Мамченко, уходя на работу и забирая с собой Нюську, чтобы по дороге завести к бабке Нефедовне, говорила лежавшему в постели Гаврику:

— И полежи, сынок! Нынче не капает над головой. С делом, говорят колхозники, вы справились.

Не открывая глаз, Гаврик улыбнулся и, перевернувшись со спины на живот, затих. Но как только за матерью закрылась дверь землянки, он заснул так, как спят люди, которые устали и справились с трудной работой. Он спал долго и проснулся оттого, что шелест листового железа, какое забрасывали кровельщику на крышу, напомнил ему про завывающий над голой степью черный ветер, а слова кровельщика: «Бросай! Бросай!» — были очень похожи на строгий приказ Ивана Никитича: «Держи! Держи!»

Открыв глаза, Гаврик убедился, что он дома и нет нужды беспокоиться, что коровы разбегутся, спасаясь от черного ветра… Он вспомнил, что Зинаида Васильевна вчера при встрече успела сказать им с Мишей:

— Школа у нас хорошая, но еще много надо сделать в ней, прежде чем начать занятия, прежде чем завуч съездит в район за книгами, тетрадями, карандашами…. Завтра приходите, решим, что нам делать.

— Алло! Алло! «Большая земля»! Не пора ли нам в школу?

Это была репетиция, проверка заспанного голоса, а дальше Гаврик хотел уже по-настоящему запросить Мишу, какой курс они должны взять, чтобы встретиться. Но, посмотрев в угол, Гаврик неожиданно прикусил язык. Трубы там не было. Лишь ямка, присыпанная свежей глиной, напоминала о ней. Он оделся и вышел из землянки. В гору по низкому полынку, вытянувшись в прямую линию, шли редкие маленькие окопчики, очень похожие на те, что нарывают кроты. Гаврик побрел сбоку этих окопчиков. Он знал, что окопчиками обозначалось место, где еще недавно под землей лежала труба. Ему хотелось итти сейчас рядом с окопчиками. Он знал, что они приведут его на бывшую «Большую землю»…

… Миша видел вернувшегося мастера, видел, какой вытянул трубу из дота и, уходя, сказал:

— Пришлось забрать… Времени нет искать другую: через полчаса мы должны быть в Некрасовке.

Миша ничего не ответил. Поймав себя на мысли, что о трубе, о снятом «прямом проводе» ему хотелось бы прежде всего поговорить — с Гавриком, он вышел из дота. От дота, как и от землянки Мамченко, цепочкой тянулись желтые окопчики — только не в гору, а под уклон. Зная, что эта цепочка приведет к бывшему «Острову Диксон», Миша зашагал вдоль нее и скоро встретил Гаврика.

…Они не сразу начали разговор, а, заговорив, трубу не называли ни трубой, ни «прямым проводом», а просто «она».

— Как думаешь, Миша, где «она»? Куда они «ее»?

— «Она» берет воду из Крутой лощинки.

— Ты «ее» видел?

— Мастер туда ее понес.

— Миша, может, пойдем посмотрим на «нее»?

— Обязательно. Только пусть мастера уедут. Вон они машину заводят.

— Посмотрим пока на стройку.

Они медленно пошли косогором. Новостройки были левее их и ниже по склону котловины. Оттуда доносился несмолкаемый разговор, стук топора, шорох сухого камыша, взвизгивающий шелест кровельного железа.

— Миша, вот тот, рыжебородый, что на крыше, разбудил меня, — говорил Гаврик, рассказывая, что ему почудилось во сне.

— Гаврик, а колхозников на стройке очень много…

— И мастеров немало. Василий Александрович прислал новых.

Они стали подсчитывать и уже почти законченные и только что начатые постройки, получилось десять..

Миша и Гаврик постояли бы здесь еще, если бы из котловины не показался Алексей Иванович. Он быстро шагал и, помахивая согнутыми короткими руками, кому-то внушал:

— И сколько раз твердить ей: конь этот не Чалый, а Тигр! Тигром он будет зарегистрирован в колхозную книгу «Опись лошадей».

Уходя дальше по косогору, ребята видели, что Тигр тянул на взгорье большой воз камыша. Им управляла проворная смуглолицая мать Наташи Копыловой.

Вспоминая слова Ивана Никитича о том, что правление согласится назвать коней так, как их назовут сами ребята, Гаврик сказал:

— Миша, а председатель согласен с нами?

— Согласен, — улыбнулся Миша.

По пути к ферме им попалась стайка гусей — семнадцать штук. И вдруг передний гусь закричал так знакомо, что Миша и Гаврик остановились и стали присматриваться к нему.