Шрифт:
— Да нет, это хорошее, — Седлецкий встал, взял оставленный у порога саквояж и спросил Козырева: — У тебя выпить найдется?
— А как же! — оживился поручик. — Спирт, медицинский.
— Тогда лады, — кивнул Седлецкий и, сдвинув подсвечники к краю, принялся раскладывать на столике дорожную снедь…
Когда было выпито «по первой» и спирт слегка ударил в голову, Седлецкий спросил:
— Ну а у тебя тут как?
Козырев сначала запил свою порцию спирта водой, потом отрезал розовый ломтик сала и только тогда, не скрывая пренебрежения, ответил:
— А, «краскомы» [33] они «краскомы» и есть. Всякие эти курсы школы не заменят и воспитания не дадут. Хотя, конечно, взводные их них могут быть хорошие…
Седлецкий снова разлил спирт, сам выпил, крякнул и, не прикасаясь к стакану с водой, подмигнул Козыреву:
— А нам, брат ты мой, другого от них и не надо…
— Не понял, — Козырев задержал руку с уже поднятым стаканом.
— А что тут понимать, — усмехнулся уже слегка захмелевший Седлецкий. — Мы с тобой, Слава, эсэры [34] . И стоим рядом. Только, как всегда в строю, один справа, это ты, а другой слева, это я. И потом, как только эта заваруха слегка утихнет, все станет на место, в том числе и твои «краскомы».
33
«Краскомы» — командиры Красной армии.
34
Эсеры — социалисты-революционеры.
— То есть, — догадался Козырев, — мавр сделал свое дело…
— Именно так, — подтвердил Седлецкий.
— Боюсь, Владек, но, мне кажется, ты обольщается, — Козырев скептически покачал головой. — У нас здесь ходили упорные слухи, что там, в Москве, воцарились соплеменники Троцкого.
— Это есть, — спокойно согласился Седлецкий. — Только учти, я жил рядом с чертой оседлости [35] и хорошо знаю, что еврей еврею рознь, это первое. А второе, все эти инородцы: австрияки, китайцы и прочие там латыши нам только на руку…
35
«Черта оседлости» — места, где разрешалось жить евреям.
— Как это на руку? — удивился Козырев. — Ты это о чем?
— А о том, — Седлецкий в упор посмотрел на Козырева, — что когда наш мужик получит землю и очнется от этого р-р-еволюционного дурмана, он поймет, кто есть кто, и тогда всех этих пришлых инородцев побоку!
Седлецкий замолчал, ожидая, что скажет Козырев, а тот только покрутил головой, улыбнулся, потом, не спеша, разлил остаток спирта по стаканам, и они, отлично поняв друг друга, молча чокнулись…
Признаться, с той странной Варшавской ночи Тешевич Ирену так и не вспоминал. Больше того, его сознание словно напрочь отключилось от прошлого, а душа погрузилась в спокойное миросозерцание. Теперь поручик мог часами лежать на кожаной софе в бывшем отцовском кабинете, чтобы, бездумно глядя в окно, любоваться рисунком оконного переплета, зеленью листвы и просто голубизной неба.
А когда набегали тучи, накрапывал дождь или собиралась гроза, поручик натягивал на себя изрядно потертый плед, по-детски сворачивался калачиком и мирно дремал, продолжая подсознательно воспринимать окружающее. Из этого состояния его не могли вывести ни мелкие усадебные происшествия, ни обязательные визиты соседей-помещиков, ни регулярные доклады управляющего пана Вроны. Правда, время от времени на Тешевича словно что-то находило, и тогда поручик, сорвавшись с кушетки, обязательно уходил в лес. Там он порой забирался в такие дебри, откуда, казалось, и выбраться невозможно и где скорее можно было встретить не человека, а лешего…
После таких прогулок Тешевич какое-то время бывал весел, общителен, и именно в такие минуты старый Пенжонек, взявший себе за правило опекать молодого барина, пересказывал ему всякие окрестные сплетни. Так в один из пасмурных деньков, когда в лесу мокрые листья с шелестом роняли капли скопившейся на них влаги, Пенжонек, встретив у ворот возвращавшегося с прогулки Тешевича, категорически потребовал от пана Алекса, либо не ходить в одиночку, либо брать с собой охотничье ружье.
Старика явно напугали ходившие по округе слухи о появившейся в лесах красной банде, собравшейся баламутить добродушных полешуков. Поручик пропустил предупреждение мимо ушей, но, чтобы не обидеть Пенжонека, стал брать с собой легкую австрийскую двухстволку. И хотя каждый раз Тешевич возвращался без добычи, его одинокие походы всеми стали восприниматься как должное. Лесной край славился непуганой дичью, и порой сюда заезжало охотиться даже столичное панство.
А поручик таскал двухстволку зря. Впрочем, завидев косулю, он вскидывал ружье, целился, но выстрелить так и не мог. Что-то в последний момент останавливало руку, и лесная козочка, порскнув с перепугу, невредимой скрывалась в чаще. После такой попытки Тешевич, как правило, покидал лес и, выбравшись на опушку, шел к тихой заводи, где, сидя на песке, полностью уходил в себя. Только там, в такие минуты, он как бы опять становился мальчишкой, сбежавшим из-под контроля взрослых и упивающимся свободой…
Зато ночами Тешевич частенько просыпался и подолгу лежал, устремив взгляд в темноту. Порой ночные бдения слишком затягивались, тогда поручик не спеша одевался, сходил вниз и, поставив зажженную свечу на стол, мерял шагами небольшой зал, неизменно проходя наискось от старинного дубового поставца до резной двухстворчатой двери…
Вот и сегодня, проснувшись в первом часу ночи и промаявшись в постели до вторых петухов, Тешевич спустился в гостиную. Вспыхнула спичка, и неверный огонек свечки осветил комнату, заставляя медленно отступать затаившийся по углам сумрак.