При желании Джек умел выглядеть очень красивым. Впрочем, рядом с Эллен он лишь незначительно приукрашивал свой облик. Ее привязанность была загадкой — в ней не читалось ни материнского чувства, ни вожделения — разве что чуточку. Ему же нравилось внимание, таящийся в нем привкус оседлости, надежности. Порой Эллен помнила о его существовании несколько недель кряду — в отличие от остальных. И все же он на всякий случай переставил местами несколько безделушек в гостиной.

Эллен рекомендовала ему наведаться в бесплатную клинику.

«Даже бродячим актерам следует периодически проходить медосмотр», — настаивала она.

Джеку вспомнился званый ужин на прошлой неделе. Эллен сервировала стол старинным серебром, хрусталем, китайским фарфором и подала великолепного лосося под клюквенным муссом, с рисом и ломтиками фенхеля, припущенными в топленом масле. Когда ей казалось, что Джек этого не заметит, Эллен украдкой бросала на него странный взгляд, где читалась смесь надежды и страха, поэтому он попытался заслужить ее одобрение — не выставляя свои усилия напоказ.

Она не была охотником — не была и шпионом. Однако бдительность важна всегда — и уж тем более, когда чувствуешь себя в безопасности.

Он занес в дом почту, рассортировал, выбросил никчемную макулатуру, проверил влажность в горшках с азиатскими ландышами, а также в кадке с лимонным деревом возле эркерного окна в гостиной.

Оттягивая время, Джек несколько минут постоял, через стекло разглядывая улицу напротив и подмечая расстояние между фонарями; интересно, на что это будет похоже к полуночи, почти в полной темноте, а еще лучше — рано утром, когда погаснут все огни и забрезжит рассвет? Картинка поплыла перед ним, приправленная чем-то еще, несообразным и решительно невозможным. Дома на противоположной стороне улице казались сделанными из стекла, и сквозь них виднелась некая равнина или пустыня, черная, как обсидиан, с торчащими из нее колоссальными, неясно прорисованными объектами — по-своему живыми, но полными злобы и зависти, ничего не прощающими…

Застонав, он зажмурился, принялся трясти головой — пока не вернулся предвечерний свет — и торопливо задернул шторы.

Вестибюль клиники был полон народа. Врачи возились с семью матерями и их захворавшими чадами. Джеку нравились дети, однако их болезни или, паче того, всамделишные беды приводили его в неловкость, заставляли чувствовать себя посторонним. Отвернув взгляд, он тоскливо прислушивался к кашлю, сопливому шмыганью, плачу, писку и воплям в борьбе за игрушки.

Барабаня пальцами по деревянному подлокотнику, Джек выбивал ритм той самой песенки, которую напевал себе под нос при жонглировании — скорее даже не мелодию, а набор тягучих похмыкиваний.

Услышав свое имя, с соседнего кресла поднялся пожилой мужчина и положил на центральный столик сегодняшний выпуск «Сиэтл уикли». Джек взял таблоид в руки, перелистнул страницы с обзорами последних достижений театра и кино — ни тем, ни другим он не увлекался — и задержал внимание на статьях про местные клубы и выступления музыкантов. Всегда в поисках новых, симпатичных мелодий.

Он успел прочитать полрецензии, посвященной формальному анализу творчества очередной группы, работающей в стиле фьюжн-ска-грейс, как вдруг слова на газетной полосе поехали влево. Голова Джека пошла кругом. Казалось, что-то зависло перед глазами: облако крупных, большекрылых насекомых, словно выхваченных из темноты слепящим лучом прожектора. Затем контуры насекомых расплылись, их смахнуло прочь, впечатало в картины, развешанные на стенах клиники — мимо стульев, мимо заваленного игрушками уголка для самых маленьких.

Забурлил аквариум, стоявший возле регистратуры.

Пузыри внезапно замерли.

На клинику обрушилась тишина.

Видеть он мог, только все силуэты скошены — кренятся, вращаются то сюда, то туда вокруг центральной точки, которая принялась разбухать и окрашиваться в цвета побежалости: от красного через синий к всевозможным оттенкам бурого и розового.

На него в упор уставилась пара широко распахнутых глаз, чье выражение он не мог прочитать. Непонятно, что это за лицо — слишком много незнакомых линий, — хотя ничего пугающего в нем нет. Неясно откуда, но Джек попросту знал, что это существо — человек? — был добр, обеспокоен и заинтересован в юноше.

Более чем.

Позади лица открылся длинный, сужающийся туннель, ведущий к неестественно резкому, явно искусственному свету. Джек почувствовал, что его собственная физиономия глупо обмякла, веки отяжелели.

Он опять уходил в сон.

Лицо: на редкость плоское, с приплюснутым носом, чей кончик украшал розовый пух; плотная рыжеватая шерсть, захватившая щеки; миниатюрные ушки.

Пока одна биологическая догадка сменяла другую, он нашел это лицо симпатичным, а затем — чудеса! — красивым. Тут же к этому чувству добавился еще один штрих: подспудный намек на заботу и печаль.

Более того, его собственная шевелюра изменилась — стала кустистой, торчит куцыми, жесткими волчками. Он попытался было взять губы и язык под контроль, но дело шло с трудом. Какие бы звуки он ни пытался издать, получался невнятный лепет. Джек осторожно потрогал уши и обнаружил, что на ощупь они напоминают шляпки садовых шампиньонов.

Самочка с розовым пятачком вместо носа изящной ладонью обтерла ему лоб и заговорила вновь. «Го-го-го, га-гага» — ничего не разобрать, но звучит приятно. С таким же успехом она могла бы декламировать стихи — или петь. Зато с цветопередачей в поле зрения творилось что-то неладное. Он никак не мог решить, синяя она, бурая или розовая. А затем, словно расплывчатая картинка вдруг вошла в фокус, он разом переключился на новый лингвистический фрейм, сбросил старый, цвета повели себя нормально, а речь вернулась. Контроль за телом — по крайней мере за физиономией и ртом — стал более уверенным.