— Кажется, да, — ответила она негромко. — Может быть.

— М-м… — Бидвелл закончил расставлять книги по местам и стал спускаться с лестницы, цокая языком. На нижней ступеньке он оглянулся и с прищуром уставился на молочно-белый шар светильника, подвешенного к потолку на бронзовой цепи. — Мне, наверное, следует заменить кое-какие лампочки, как вы полагаете?

— Те, кто поместили объявления… или нацарапали вот это… — Она постучала пальцем по оксфордской фотографии. — Они вообще-то… люди?

Бидвелл клюнул носом, словно птичка.

— Конкретно вот эту надпись вырезал один школьник, которого подзадорил его же одноклассник… за некоторую мзду от взрослого. А теперь ответ на ваш вопрос: да — большинство из них люди.

— Отчего же они еще не умерли?

— Их «коснулись», — сказал он. — Невероятно удлинили им жизнь. Не сердитесь, я не нарочно впадаю в уклончивость.

Джинни до сих пор не вполне уяснила себе эти детали — даже не могла решить, следует ли вообще покинуть склад Бидвелла, забросив все надежды на получение внятных объяснений — сплошное «в свое время», «знать не дано…» — и попытать удачу снаружи.

Впервые испытывать «уход в абстракцию» Джинни начала в возрасте шестнадцати лет. Скажем, на прогулке, сидя в автобусе или просто перед сном она иногда теряла толику времени, ничего не помня о случившемся. Вслед за этим она порой ощущала некую сердечную легкость, чувство возвращенной любви и привязанности, которую не могла найти в суматошном вихре жизни девочки-подростка. А бывало и так, что она переживала удушающее предчувствие беды, потери — на фоне гнусной гари, с пыльным, наждачным, горьким привкусом гнилья.

В то же время ей потихоньку становилось ясно, что она способна усилием воли перенести себя в другую ситуацию — хотя от ее стараний зачастую становилось только хуже. После потери семьи Джинни словно намеренно принялась совершать ошибочные поступки — как если бы сознательно выбирала неверную тропинку на развилке.

По-прежнему не понимая, как все это ей удается, она принялась за книжки про параллельные миры — и нашла их крайне увлекательными, но и столь же бесполезными. Девушке просто удавалось проделывать эти «трюки», не имея объяснений «как» и «зачем».

Она никого не посвящала в свою тайну — пока Бидвелл не принял ее под свое крыло. Неделю назад, выслушав рассказ Джинни, старик позволил себе совершенно туманное высказывание:

— Звучит так, словно кто-то потерялся или угодил в полон в Хаосе. А что это — знать не дано, знать не дано…

Худыми пальцами он ущипнул себя за губу и несколько раз повторил, что не является экспертом, что может только выразить предположение.

До чего раздражающая манера изъясняться…

— Так что же вам известно, мистер Бидвелл? — выпалила Джинни, резко захлопнув тяжелый том. От потолка отразилось гулкое эхо.

— Зовите меня просто Конан, прошу вас, — миролюбиво предложил старик. — Это к моему отцу обращались мистер Бидвелл.

— И сколько же ему было, когда вы родились?

— Двести пятьдесят один.

— А вам сейчас сколько?

— Тысяча двести пятьдесят три.

— Лет?

— Разумеется.

— Это попросту невозможно.

— Точнее, невероятно, — поправил ее Бидвелл, нацепил крохотные очки и приподнял корешок очередной книги поближе к выцветшим голубым глазам. — Многие вещи мыслимы и при этом невозможны. Куда больше доступных воображению вещей, которые невероятны. Очень немногие немыслимы — с нашей точки зрения — и все же возможны.

Он задумчиво похмыкал.

— Разбор книжных завалов творит чудеса. Вы только взгляните, милая Джинни, что мы с вами нашли: двенадцатый том из полного собрания сочинений Дэвида Копперфилда. Диккенсовский персонаж, так — и при этом настоящий писатель. Нет, не тот, который фокусник — вот, кстати, с ним было бы любопытно побеседовать… может, со временем… Хотел бы я знать, что ему снится? Парочка-другая умело поставленных вопросов и… Кстати, моя дорогая, если у вас есть свободная минутка, не могли бы вы найти небольшую ошибку на странице 432? Уж очень печать мелкая, а глаза у меня уже не те, что раньше.

Он протянул книгу.

Джинни встала и молча взяла ее из худой, подагрической руки. Она начинала уставать от всего этого мутационного вздора — да и как, скажите на милость, придуманные персонажи могут что-то писать, не говоря уже про полные собрания сочинений в двенадцать, а то и больше томов? С другой стороны, здесь она чувствовала себя в безопасности. Горькое противоречие.

Ей вспомнилось, как при первом же прикосновении к легкой ладони Бидвелла, который приветливо встретил ее на пороге, она сразу — как по щелчку — испытала странное чувство комфорта и покоя — до дрожи облегчения в плечах.