Шрифт:
Вот оно что… Неужели он планировал отравить стражников, когда те будут перевозить его к лабиринту с монстром?
«Из сока акации и sal martis (эквивалент не найден), — прочла далее она и сразу же поняла значение последнего термина, обозначающего „медный купорос“, обычный ингредиент, входящий в состав чернил, — связанного гуммиарабиком, и при добавлении еще нескольких веществ можно изготовить смертоносное зелье. Это я и сделал и поместил его в образок, который носил на груди, даже султан никогда не осмелился бы его отобрать. Сделанный из серебра в форме тела распятого Спасителя нашего, он был полым внутри, а потому только в нем и заключалось теперь мое спасение».
Стало быть, поначалу Бет неверно поняла его намерения.
«В момент сдачи я обрету свободу, и одновременно это будет моим отмщением. Пусть мантикор, жаждущий напиться моей крови, выпьет вместе с ней и яд».
Внезапно Бет показалось, будто она читает отрывок из какой-то кровавой якобинской трагедии.
«И пусть мое проклятие, проклятие Амброзиуса из монастыря Святого Эдмунда, падет на голову султана аль-Калли, на головы всех его потомков, на всех нечестивых зверей, которых создал Господь (альт, намеревался создать), пусть все они сгинут навеки. Отныне и теперь мир без конца. Аминь».
На этом и кончалось письмо, и на листе распечатки виднелся ряд звездочек, а следом шла надпись: «Документ завершен».
Совершенно потрясенная Бет так и застыла в кресле, она до сих пор не верила в то, что только что прочла собственными глазами. И дело не только в том, что она узнала, как закончил свою жизнь переписчик, хотя такого конца вряд ли ожидала. Нет, шокировали ее две вещи: тот факт, что он написал свое имя — наконец-то она узнала, как звали этого гениального, непревзойденного иллюстратора! — а также проклятие, которое он наслал на головы своего обидчика и всех его потомков в самом конце.
Оно было весьма схоже с теми проклятиями, что насылал таинственный переписчик, создавший, как она считала, большинство из манускриптов, что были выставлены сейчас в одном из залов Музея Гетти.
Переписчик, установить личность которого она пыталась долгие годы.
Как она могла быть такой слепой? Как раньше не догадалась, что имеет дело с работами одного и того же мастера? Ей и в голову не приходило, что это может быть один и тот же человек! С начала исследования средневосточного оригинала книги «Звери Эдема» и до того, как нашла тайное письмо, она даже не подозревала, что автор книги мог быть кем-то иным, совсем не обязательно подданным султана или же художником местного значения. Теперь во всем виделась ей воля случая — каковы были шансы, что в Музей Гетти вдруг заявится нувориш из Ирака и доверит именно ей, а не кому-то другому этот шедевр, главное дело, вершину творчества иллюстратора, личность которого она так долго пыталась установить? Все эти бессчетные часы работы в пыльных архивах и тихих библиотеках от Лондона до Нью-Йорка, от Оксфорда до Бостона; и вот наконец здесь, в Лос-Анджелесе, жарким солнечным днем ответы на все эти вопросы вдруг свалились на нее, точно с неба.
Она не ожидала такого щедрого подарка судьбы.
Но чтобы уж окончательно поверить, что это ей не привиделось, необходимо было подтверждение. Надо сравнить оригинал письма с почерком написанных от руки текстов манускриптов, которые она лично отбирала для выставки. Она быстро собрала распечатки, взяла письмо, все уложила в папку и вышла из кабинета.
— Куда собрались? — спросил Элвис, не отрываясь от монитора.
— На выставку рукописей.
— Неужели не нагляделись? — насмешливо спросил он. — Вы же сами ее готовили.
Она вышла на залитую солнцем площадь. Листья платана сухо шелестели на ветру, что разгулялся на холме; кроме нее и дежурного охранника, возле музея никого видно не было. Каблучки Бет застучали по камням, которыми был вымощен двор, и вот она вошла в Северный павильон, над которым висела вывеска в красно-золотых тонах:
«ГЕНИЙ МОНАСТЫРЯ: ИЛЛЮМИНИРОВАННЫЕ РУКОПИСИ ОДИННАДЦАТОГО ВЕКА».
На входе она использовала свой личный код доступа и еще один код — для того, чтобы открыть двери. Послышалось еле слышное гудение, Бет быстро прошла в вестибюль. Тяжелая стеклянная дверь медленно затворилась за ней, щелкнули замки. Сработали датчики движения, над головой тут же вспыхнул свет.
Но он был не слишком ярок. Хранившиеся здесь рукописи были столь ценны и так подвержены выгоранию, что освещение было минимальным. Каждая из рукописей была аккуратно уложена в отдельную витрину под стеклом. Всего витрин было более двух дюжин, и они занимали три небольших демонстрационных зала. И в каждой была своя отдельная подсветка небольшими вольфрамовыми галогенными лампочками, помещенными прямо под стекло. Эффект от подсветки получился поразительный: каждая рукопись сияла, как маячок, золотые обрезы и буквы поблескивали, точно осенняя листва, ляпис-лазурь напоминала волны Средиземного моря, красные, синие и пурпурные драгоценные камни, украшающие обложки, сверкали, словно в калейдоскопе. Впервые увидев уже готовую экспозицию, Бет даже отступила на шаг, пораженная этой красотой.
Однако теперь она прямиком направилась к ближайшей витрине, туда, где лежало Священное Писание, специально иллюстрированное и созданное для кафедрального собора христианской церкви в Кентербери. Книга была открыта на фронтисписе с изображением Святого Духа, снисходящего на апостолов в Троицын день. Теперь Бет смотрела на нее другими глазами. Не как на работу анонимного, пусть и блистательного странствующего художника, но как на одно из произведений великого мастера Амброзиуса из монастыря Святого Эдмунда. Может ли она узнать в ней ту же технику, то же волшебное сияние, что отмечали иллюстрации «Зверей Эдема»? Да, в движениях апостолов ощущалась живость, руки были воздеты к небесам. Все указывало на работу мастера, однако ей было далеко до артистизма, проявленного художником во время последней большой работы на султана Кили аль-Калли.