Боли старый генерал не боялся… позора, пожалуй, тоже.

Неправду говорят, будто существуют на свете такие унижения и пытки, которых нельзя вытерпеть. Вытерпеть можно всё, когда знаешь, что за твоей спиной советский народ. Всего лишь капелька светлого фанатизма… конечно, лучше без него. Фанатизм противен уму; но любой ум сам по себе беспомощен, ежели не ведёт его твёрдая, чистая, безжалостная к себе воля. Случаются в жизни такие дороги, на которых праздный трусливый ум будет лишь помехой: по ним надо просто пройти, не позволяя себе отвлечься на что-либо ещё — потому что слишком тяжелы такие дороги.

Конечно, жаль сгинуть.

Но сгинуть — лучше, чем позволить обратить свою жизнь во вред народу.

Генерал твёрдо сжал губы. Может быть, получится найти скальпель или что-то в этом роде. Со скальпелем можно попытаться выбраться. Терять всё равно нечего: в худшем случае он опять окажется в этой покойницкой, снова утратив память.

Он собрался встать и скинул было простыню — под тонкой плотной тканью он оказался совершенно наг, — но тут же инстинктивно запахнулся в неё, как в тогу: в помещение впорхнула девушка.

Невысокая, симпатичная, подчёркнуто изящная… с сиреневой кожей и двумя толстыми щупальцами, произрастающими прямо из головы.

Девушка склонила голову и внимательно посмотрела на генерала. Щупальца чуть подрагивали.

«Отлично, — подумал генерал, ответно любуясь фантасмагорической картиной, — я всё-таки утратил рассудок. Скорее всего, пустят в расход».

Он тут же сообразил, что его, даже сумасшедшего, немцы смогут использовать для фотопропаганды или в качестве источника информации — ведь он не в состоянии контролировать свою речь. Но, если разобраться, любые сведения быстро устаревают, да и веры никакой — как отличить вырванную под пытками правду от горячечного бреда душевнобольного?..

«Надеюсь, — улыбаясь про себя, подумал старый генерал, — вылечить меня не сумеют».

Он прислушался к ощущениям. Странно: боль, конечно, чувствовалась, но… какая-то отстраненная, словно чужая. Он, пожалуй, не смог бы точно указать, что именно его беспокоит. В целом же порядком изношенное тело работало на удивление спокойно и справно, как, пусть и не в молодости, в зрелости. Неужто здесь настолько сильные врачи?..

Он повнимательнее присмотрелся к сиреневому чудищу.

Чудище дружелюбно пошмыгало красным носом и произнесло несколько слов, смысла которых он не понял, но по профессионально-успокаивающему тону безошибочно определил медицинского работника. В определённом возрасте научаешься распознавать докторов по одной интонации.

Да и не так уж много осмысленного могут они тебе сообщить на седьмом десятке… главное, что это всё-таки врач, не мордоворот-эсэсовец.

Скальпель…

Что-то, видимо, эдакое проскользнуло в его взгляде, потому что девушка вздрогнула, пробормотала ещё несколько успокаивающих слов и так же плавно вывернулась в коридор.

— Спасибо, товарищ Гесура, мы идём, идём! — весело донеслось из-за двери. Голос был мужской, мягкий, но уверенный. С лёгким польским акцентом — в принципе, это не означало ничего.

Куда интереснее оказалась дверь, на которую генерал обратил внимание только теперь. Она не висела на петлях, а с приятным тихим шелестом отъезжала вбок.

Корабль, подводная лодка? Качки не чувствовалось.

Подземный бункер? Неужто логово самого Гитлера?

«Ну-ну, товарищ генерал, не будем врать себе: не того полёта ты птица. Хотя забавно вышло бы: раздобыть скальпель, выбраться в коридор…»

Из коридора в дверной проём, с явно машинальной уже осторожностью пригибая голову, шагнул высокий стройный военный.

В форме РККА. Генерал-майор.

Неужели всё-таки у своих?..

— Спасибо, товарищ Гесура, — сказал военный, улыбаясь маячившему за дверью сиреневому чудищу, — только всё же далеко не отходите, пожалуйста, мало ли.

Он выпрямился во весь рост, быстрым шагом подошёл к койке, отдал честь:

— Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

Необычно ясные глаза военного могли бы показаться даже водянистыми, если бы не удивительно тёплая и светлая его улыбка.

— Желаю здравствовать, — нейтрально ответил старый генерал, пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо это умное усталое лицо.

— Наконец-то вы пришли в себя, Дмитрий Михайлович, — сказал военный, приглаживая седеющий упрямый чуб и аккуратно присаживаясь на край койки, — не скажу, будто сюжет на ниточке висит, но с вами, глядишь, полегче пойдёт.

— А что, собственно, пойдёт? Где я? — откашливаясь, осторожно поинтересовался Дмитрий Михайлович.

— Сейчас мы с товарищем Половинкиным изложим. Со спасителем вашим познакомитесь, не возражаете? Порученец товарища Сталина.

— Порученец — ладно, пусть порученец. Хотя я по-прежнему не понимаю, откуда товарищ Сталин таких людей берёт.