— Бывает, да, — с сомнением протянул Маслов, — только товарищ Карбышев на гриб не очень-то похож. Ты помнишь, как задачу ставил?

— Не ставил, — возразил Рокоссовский, — я просто сказал, что с импровизированной фортификацией мы долго не протянем, мол, нужен толковый инженер.

— Ты толковей Дмитрия Михалыча знаешь кого?

Генерал-майор задумался.

— Если и знаю, то здесь их нет.

— И я не знаю, — согласился начштаба, — а мальчишка именно его привозит, причём практически живого. Объяснишь?

— Имей совесть, Алёша, — в голос уже засмеялся Рокоссовский, — ну как я тебе объясню, когда себе объяснить не могу? Одно скажу: пока у парня дело делать получается — я его во всём поддержу и отнесусь с полным уважением.

— Ну, чего-чего, а чванства в тебе отродясь не бывало, это да, — заметил Маслов. — И это очень, я считаю, правильно: ни возраст, ни звание сами по себе ничего не значат, только чтоб человек был с толком, а без гнили. Обратил внимание, кстати, как Половинкина союзники уважают? Тебя, извини, конечно, Константин Константинович, так не уважают. Старкиллер этот дурноватый его, по-моему, вообще боится.

Рокоссовский хмыкнул:

— А ты знаешь, что он в том шталаге вытворил? Если уж Мясникову не по себе стало…

— Это не шталаг был, — после продолжительного неуютного молчания упрямо сказал начштаба, — просто временный лагерь для военнопленных красноармейцев. И я Половинкина не осуждаю. Ты сам в Первую германца рубил.

— Во-первых, всё-таки не тракторной рессорой. А во-вторых, рубить — рубил, но разве ненавидел?

— Не помнишь просто. В молодости обязательно надо сильно любить и сильно ненавидеть. Пока сильно любишь и сильно ненавидишь — остаёшься молодым. Ты вот старый стал. А мне ту гниль фашистскую жалеть — зазорно было бы. Давай-ка ещё чаю?

Комкор вскинул руку, посмотрел на часы.

— Нет, Алексей Гаврилович, извини: товарищ Карбышев должен бы на сегодня с процедурами закончить, пора нам с картами поработать.

— Да! — оживился Маслов. — А с Припятью он красиво придумал, согласись?

— Соглашаюсь, — покладисто согласился Рокоссовский, — хотя с авиацией всё-таки перестраховывается.

— Просто зенитки наши в действии ещё не видел.

— А ты себя вспомни в первые дни, — вставая, рассмеялся Константин Константинович.

— Это верно, — сказал Маслов, провожая начальство до дверей, — жаль только, что у самих нас пилотов-то так и нет.

— Сегодня нет — завтра будут, — внушительно произнёс полковник Ламтюгов, заправляя на место пустой левый рукав гимнастёрки. — «Ты хочешь сделать передовой свою страну в смысле поднятия её государственности, — подымай грамотность населения, подымай культуру своей страны, — остальное приложится».

— Товарищ Сталин, заключительное слово на совещании ЦК ВКП(б) в одна тысяча девятьсот двадцать третьем году.

— Молодец, Корнеев, — кивнул полковник, — политически растёшь, подчёркиваю: политически. Только «одна тысяча» не говорят — просто «тысяча».

— Есть просто тысяча, — браво ответствовал слегка уязвлённый молодец Корнеев.

Кожедуб улыбнулся про себя.

Лопоухий и правда оказался парнем замечательным, несмотря даже на склонность к зубрёжке. Но это ничего, просто складка такая — не особо-то противная. Бывают отличники — как жуки навозные: зубрят, суетятся, а «шарик» отбери — ничего от человека и не осталось.

Ну, Корнеев не такой, компанейский парень, правильный. Просто любит знать. Хотя новые машины — не освоит.

Черт его знает почему, а просто Кожедуб это чувствовал, он всегда чувствовал.

В себе-то Иван Никитович, мужик солидный, только за пару недель до начала войны сравнявший двадцать первый год, не сомневался ни капли. Он и всегда был такой: не сомневался. Вернее, ежели и сомневался, то не в своих собственных способностях. Ну, так вот просто: в других людях, допустим, поймут ли, оценят, отпустят ли наконец на фронт. А в себе — не сомневался.

Когда впервые новые машины увидал, сразу понял — он на них полетит. А они ему — покорятся. Хоть и выглядели те машины по-настоящему странно, а устроены были и того необычайнее. Впрочем, по-настоящему масштабы необычайности начали доходить до курсантов только в тот день, когда им представили инструктора по пилотажной подготовке.

Невысокий человечек с узкими губами и серым, очень-очень плоским лицом стоял перед строем в окружении сразу двоих — ага, как же — переводчиков. Впрочем, толмачеством эти на редкость дюжие парни тоже пробавлялись — инструктор по-русски не говорил. Его голос вообще звучал так, словно речь держалась под водой, и если в первый момент курсанты приняли было человечка за японца или китайца — а технику, соответственно, за продукт неведомой восточной науки, — то сиплые булькающие звуки приветствия сразу опровергли такое поспешное мнение.