По брезентовому пологу грузовика по-прежнему колошматил ливневый дождь. Серб еще что-то говорил, но память Сарматова уже устремилась в нереально далекую от камбоджийских джунглей донскую станицу, распластанную широкой подковой по речному крутоярью.

За первую в ту зиму морозную ночь Дон-батюшка покрылся коркой раннего льда. Серые вороны с важным видом расхаживали по глянцевой его бирюзе, поодаль от черных промоин, в которых с гоготом мельтешила запоздалая стая перелетных диких гусей. Когда какая-нибудь ворона приближалась к промоине, к ней со злым шипением устремлялся гусиный часовой, и ворона, оскальзываясь и сварливо каркая, отпрыгивала на безопасное расстояние.

С высокого речного угора, от ворот старого овина, скрестив на груди руки, смотрел на мутное морозное Задонье и на вставшую реку высокий седой старик, а у его ноги примостился десятилетний пацаненок.

– Деду, деду, я гусика зараз из рогатки… Не промажу… Суп с гусятиной вкусный, деду, – теребил он старика за край мерлушкового полушубка.

– И думать не моги, бала! – показал ему нагайку старик. – Шлях у гусей в края теплые заморские дюже дальний. Пусть летят с богом. Авось по весне вернутся на наши степные бочаги, чтоб птенцов вывести. Без птичьего гомона и весеннего дурнопьяного цветенья какая красота в степу, бала?.. То-то же… Однако забалакались мы, а дело у нас с тобой дюже по казачьей жизни важное. Айда, айда в овин, бала.

В овине дед набил пахучим сеном плотно сплетенную из краснотала рыбацкую вершу, через горловину спрятал в сене крупное яблоко – антоновку, потом на ременных вожжах растянул вершу между потолком овина и полом. Пацаненок украдкой поглядывал на свои пальцы.

– Ты, бала, не о пальцах думай, а как им до яблока пробиться, – перехватил его взгляд старик. – А боль, она должна быть для тебя делом привычным. Много ее на кажный казачий век у бога припасено… Сам потом поймешь…

Ррраз – входят пальцы пацаненка в вершу, но застревают между толстыми прутьями краснотала.

Пацаненок всхлипывает от боли, трясет закровавившимися пальцами.

– О яблоке думай, бала! – сердится старик. – Ноги и руки расслабь, а плечевые и грудные жилы разом во всю мочь натяни. И не забывай дух из груди зараз перед ударом выпустить. Главное, паря, в верше яблоко нутром увидеть. Нутром…

Рррраааз!.. Ррррраааз!.. Рррррраааааз!!!

Но только после многих, многих месяцев бесплодных попыток пальцы пацаненка наконец-то перебили толстые прутья краснотала и вошли в сено, как нож входит в масло.

– Получилось, деду! – радостно заорал он и протянул старику на окровавленной ладони зеленую антоновку.

– Не очень-то радуйся, бала, – проворчал тот. – Человечьи ребра аль какие звериные покрепче краснотала. В следующий раз прутья толще будут. Да и вершу бычьей шкурой обернуть пора, чтобы руку потверже поставить.

– Пора, деду, – превозмогая боль, согласился пацаненок.

По-прежнему колотил по брезенту грузовика холодный тропический ливень и устилали разбитую дорогу в камбоджийских джунглях сбитые ночной бурей широкие стрельчатые листья пальм. Сарматов сглотнул подступивший к горлу комок и, превозмогая начавшуюся головную боль, прилег рядом с храпящим сербом.

Древний синтоистский монастырь встретил подъехавшего к его воротам Метлоу печальным, негромким звоном колокола. Оставив на площадке перед входом машину, он, в тревожном предчувствии чего-то непоправимого, спросил у одиноко стоящей перед воротами женщины-европейки, лицо которой ему показалось знакомым:

– Простите, мэм, по какому поводу в монастыре звонит колокол?

Женщина подняла на него печальные глаза, отрицательно покачала головой и ответила по-английски с сильным славянским акцентом:

– Я спросила у монаха, но он был нем и… и даже не захотел выслушать меня. А мне так надо видеть профессора Осиру.

– Вы из России?.. – спросил он по наитию по-русски.

– Как вы узнали?

– Акцент, мэм… Что привело вас в эту печальную обитель?

– Я ищу мужа, – ответила она, и в ее синих глазах закипели слезы.

– Он стал монахом?

– Не знаю… Три года о нем ничего не было известно… Но недавно появилось предположение, что он находится на лечении у профессора Осиры. Больше я ничего о нем не знаю.

– Как его имя?

– Игорь… Игорь Сарматов, – ответила женщина и приложила к глазам платок.

«Так… Русские из КГБ не оставили попыток упрятать Сармата в подвалы Лубянки, несмотря на то что их государство балансирует на краю пропасти, – мелькнуло у Метлоу. – Придется попросить Рича Корвилла просветить эту славянскую мадонну».

Он достал из кармана мобильный телефон, но тут цепкой памятью разведчика вспомнил, где и когда он видел эту красивую женщину.