— Помолчи, Сенявин! Штурман, когда выходим?

Тот, не отрывая глаз от расчетов и карты, мгновенно ответил:

— В «окно», если разведка не соврала, через восемь-девять минут — точнее не скажу.

— Цель?

— По расчетной — на одиннадцатой минуте.

— Слыхал, Сенявин? Займись делом. «Не взлетит»...

Капитан, не моргая, вперился цепким взглядом в приборную доску, точнейше выдерживая высоту, скорость, курс: сейчас ни он, ни штурман, сидящий за его спиной, не могли, не имели права ошибиться ни на градус, ни на километр.

Стрелок, глубокомысленно сморщив лоб, поразмышлял и сказал под нос:

— А монашка знала дело, когда свечки боялась: боженька, он, конечно, паренек правильный, дело знающий, но все едино мужик... — и принялся проверять готовность своего хозяйства: еще раз проверил свободный ход верхней турели и ее ШКАС, изготовил к стрельбе УБ кинжального огня для защиты нижней полусферы (он по опыту знал: если над целью появятся истребители, они будут бить в брюхо пикирующего бомбардировщика, зная, что там их встретит огонь только одного ствола), проверил защелку нижнего стрелкового люка, переключил радиостанцию заранее на режим «прием — передача» — сейчас она работала только на прием, пока соблюдалось радиомолчание...

Ух, вот это да!

В глаза ударило солнце, сверкнуло празднично-торжествующе на стеклах, игриво заметалось, запрыгало по кабинам — самолет вырвался из тумана; капитан зажмурился; штурман азартно прокричал:

— Молодцы пехота — все точно! «Окно», да еще какое!

— Радуешься? — сразу чуть охрип капитан. — Солнышко — а в нем истребители шастают! Смотр-р-реть за воздухом!

Стрелок привстал и почти высунулся из верхнего люка, натягивая очки и сутулясь, вжимая голову в плечи под ревущим, давящим потоком воздуха, — так видней, хоть и больней; штурман лихорадочно готовил свой спаренный ШКАС, бросив командиру:

— Сань, лево десять доверни, сейчас выходим, и вперед смотри, вперед... Во, вон он!

«Пешка» уходила от волнистой стены пухлого тумана; в ревущих лопастях винтов, хоть и крашенных черной матовой краской, все равно тускло взблескивало солнце — так оно было весело и по-осеннему ярко; капитан едва не поежился: настолько сильным было ощущение мгновенной беззащитности — их самолет один-одинешенек летел в сияющем голубизной, чистейшем небе, и казалось, на него смотрели тысячи глаз; впереди внизу, за обрывающейся оранжево-зелено-золотой скатертью осеннего леса, синим серебром засветилась широкая спокойная река в окаймлении неправдоподобно чистой медовой желтизны песчаного откоса. Да, это он, тот самый мост, который он видел позавчера весь во вспышках зенитного огня, полускрытый в пенных фонтанах воды, поднятой разрывами бомб, — проклятый мост... Да, это он, но где те пятнадцать молодых, так любивших жизнь — и заживо здесь, над всей этой красотой, сгоревших?..

— Штурман, цель вижу.

— Еще бы... Бомбы на «взрыв».

Штурман, изогнувшись, влип лицом в прицел, негромко приговаривая:

— Кладем с горизонта, без набора, как... Прямо... как договорились... Чуть правей, еще... Хорошо... прямо!

А на земле, в круглой площадке огневой позиции у въезда на мост, обедал расчет скорострельной зенитной установки; немцы удивленно поднимали головы; молодой, ладный, чистенький офицер нахмурился и встал с брезентового раскладного стульчика, прислушиваясь к нарастанию плотного гула авиационных моторов; но ему мешал шум въезжающего на мост грузовика, в кузове которого что-то хором орали солдаты; за ним следом полз еще один грузовик и еще, а дальше, на береговом откосе, сползал к мосту, натужно урча и сизо дымя, серый лобастый танк.

Офицер пару длинных секунд глядел, замерев, в небо — и вдруг увидел идущий на небольшой высоте самолет.

— Das kann nicht sein... Russischer Aufkl"arer?.. [7] — словно не веря себе, пробормотал он, схватил трубку полевого телефона и вполоборота прокричал команду солдатам расчета; не глядя, как они ринулись к установке, быстро заговорил в трубку, но гул моторов нарастал, накатывался грозным ревом, а на грузовике наконец заткнулись, уставившись, как по команде, в небо.

А в кабине бомбардировщика чуть побледневший, закаменевший лицом капитан точно выполняет отрывисто-певучие команды штурмана:

— Еще чуть вправо... Та-ак, стоп... Сейчас, ребятки, сейчас выходим на боевой... — Штурман буквально наделся лицом на нарамник прицела, и ничто в мире не интересовало его, кроме земли, медленно плывущей в перекрестии тонких оранжевых нитей, — Командир, бомболюки?

— Открыты.

— Ага-а... Так, ветерок сюда работает... Все. Все! На боевом. На боевом!

— Не ори, слышу. Бомбы — на «залп». Стрелок, гляди, гляди вокруг! Сейчас навалятся, не может быть, чтоб они...

— Да спят фрицы!

А в наушниках мечтательно пел штурман:

— На-а боево-о-ом...

В нити прицела вползал размашистым четким рисунком громадный мост.

— Стрелок! — неожиданно крикнул командир. — Стрелок, сообщи: «Вышли. Работаем».

— Сейчас?!

— Давай, пока их нет, потом ведь... Ну? И гляди, гляди кругом!

— Не дерга-а-ай... — нежно выпевал штурман.