Шрифт:
— Уже, уже просчитываю. — Штурман схватил карту, быстро прикинул. — Командир, давай ворочай на сто тридцать.
— Вот они! — выкрикнул стрелок. — Справа сзади, на три часа, — пара «мессеров»! На шесть, с нижней полусферы, — еще пара! Дистанция...
— Не-ет, умники, опять прохлопали... — Штурман глядит назад, где виднеются отчетливые силуэты медленно нагоняющих истребителей; нет, не догонят: «пешечка»-машинка особенная, бывший истребитель, с ней справиться нелегко... Он успокоенно вертит головой и вдруг, похолодев, выкрикивает: — Командир, стрелок! Справа на траверзе напересечку — звено!
Он отбрасывает планшет, хватается за пулеметы, перебрасывает стволы на правый борт.
— Уй-дем... — цедит сквозь зубы капитан, косясь вправо; он тоже видит их, меряет взглядом расстояние до медленно — ох, медленно! — наплывающей серой мути, в которой гаснут солнечные лучи, и до истребителей. Туман, гнилой туман — единственное спасение. Он чуть подтягивает штурвал, ставя «пешку» в набор пять метров в секунду, доворачивает чуть левей, вот так... А теперь полный газ, полный, сектора до упора! И Пе-2, максимально используя все свои скоростные возможности, мчится в пологом наборе чуть наискось, отыгрывая хоть десятками метров, но все же расстояние.
Быстро приближающееся справа звено слаженно расходится двумя парами, перестраиваясь для атаки, — одна вверх, другая вниз; на миг вспыхивают ослепительные солнечные зайчики на плоских угловатых фонарях кабин «сто девятых» [8] .
«Пешка», надсадно воя и мелко дрожа, несется вперед, оставляя в небе двойной коричневато-желтый след дымов от перегруженных моторов.
Стрелок-радист, играя желваками, нервно водит стволом ШКАСа, потом, подняв голову, секунду-другую вглядывается в приближающиеся острые желтые носы, в хрустально мерцающие круги винтов, окаймленные желтыми кольцами; скривившись от непонятной боли, сдергивает пулемет с верхней турели, ныряет в отсек, лихорадочно вбрасывает ствол в бортовую амбразуру, перещелкивает затвор и зло бормочет:
8
«Сто девятый» — самый массовый истребитель люфтваффе Бф-109 (но не Ме-109, как его чаще всего именуют по установившейся и ошибочной традиции).
— Ладно, мы свое сделали, теперь попробуйте вы, хрен вам всем... Мы еще сыграем, сто немытых вам в душу...
Штурман, приникнув к пулеметам, положил палец на спуск и замер, почти не дыша.
— Брось! — зло кричит капитан. — Витька, брось пулемет! Уйдем! Хватай карту — уйдем, говорю!..
В кабине немецкого ведущего истребителя пожилой летчик, щурясь от играющих на лице солнечных бликов, отраженных приборными стеклами, что-то тихо бормочет, большим пальцем сбрасывает на ручке управления предохранительную скобу гашетки общей стрельбы и мягко опускает нос машины; в зеркальце заднего вида покачивается, как привязанный, напарник; в зеркале-рамке прицела зажат силуэт русского бомбардировщика, который нагло, не маневрируя, мчится почти по прямой, умело, отлично используя возможности машины; палец ложится на гашетку.
...Стрелок видит повисшую уже рядом пару истребителей, видит, как они слаженно доворачивают для выхода на позицию стрельбы, и, очень стараясь быть спокойным (только б голос не дрожал; держись, парень, осталось чуть-чуть, ты всегда верил в себя — вот и держись; долг — это выполненное обещание, это оправданная вера; эх, жалко, что все так быстро, столько еще хотелось, ну да ладно; все это будет длиться десяток секунд — бой дольше не бывает, такой бой, — но мы и за эти секунды много успеем), стрелок просит:
— Командир, дожимают, где-то осталось семьсот, сейчас откроют огонь, доверни чуть левей.
Командир как не слышит. Дико, воюще ревут перегретые моторы — стрелки «Температура воды» завалились за красные отметки, масло почти на пределе, — но выносите! Выносите, родные, вы ж русские!..
— Сашка! Уже пятьсот! Я отсеку их, отсеку, но левей же! У меня сектор зажат! Сашка!
Нет, только не ввязываться, уйдем, только не ввязываться — иначе хана, иначе все...
— Сашка, гад, что ж ты делаешь!
Палец на спуске, щека, сволочь, дрожит; что командир задумал? Четыреста метров... Ух, как люто свистит ветер в люке!..
Стрелок видит пульсирующее мигание в носу истребителя, судорожно ухмыляется:
— А-а, фриц, психуешь, падла; рано, рано...
Тускло светящиеся трассы-спирали, завиваясь шнурами, тянутся к нему, но, изгибаясь, уходят вбок и вниз, мелькая игрушечно-оранжевыми шариками.
— То-то... А вот сейчас будет в самый раз, ну, давай, иди сюда, иди — и я твой, если возьмешь, иди... — Он чуть ерзает, напрягается, прижимая к плечу упор; ну, начали! Он плавно ведет спуск, выбирая слабину, сейчас родной ШКАС ударит в плечо отдачей — и тогда мы посмотрим, кто сколько... Что такое?!
Машину мягко встряхивает, свет гаснет; мелькнув, пропадают, как в дыму, истребители, пропадает солнце, и в наушниках чей-то торжествующий вскрик, и все покрывает хохот — капитан, запрокинув голову на бронеспинку, хохочет, размазывая по лицу пот; штурман медленно опускает голову и сидит, закрыв глаза и прижавшись щекой к плечевому упору пулеметов; а стрелок, задрав брови, изумленно глядит вверх, слушает оглушительный хохот в шлемофоне, кривится, фыркает, хихикает — сначала неуверенно, как икая, а потом смелей, уверенней — и тоже хохочет, откинувшись на подвесушку, а на щеках его и лбу багровые пятна будто медленно остывают.