И она, уже понимая, что он вколол ей успокаивающее или снотворное, уже покачиваясь на мягкой, медленной волне, хотела спросить, почему у него тут совсем не пахнет аптекой, а сам он пахнет мятой, но тихо поплыла в темное тепло сна, успев расслышать:

— Слушай, Лавриков, а ей вправду плохо, она уже спит, бедолажка, а я тебя как друга прошу, очень прошу: попробуй повыясняй, что сможешь, ну, ты ж понимаешь...

Ломтадзе торопливо пристегивался, подтягивая ремни. Щелкнул замком, туго застегнул шлемофон. Быстро осмотрел свою кабину — вроде все в порядке, — включился в связь.

— КОУ докладывает командиру, — подчеркнуто уставно сказал он. — Порядок. К вынужденной...

Он будто подавился и умолк. Глаза его расширились.

— Ре-бя-та... — прошептал он.

— Что там, КОУ? — нервно спросил Кучеров.

— Тут... Но так не бывает!

— Ломтадзе! — обозлился Кучеров. — Ну?!

— Командир, нас преследует самолет, — неожиданно спокойно доложил Ломтадзе. — Он светит нам фарой.

— Что-о-о?!

— Командир... — Георгий следил, как в тумане усиливалось, наливаясь яркостью, мутное световое пятно,окруженное голубовато-желтым ореолом. Оно становилось все четче, ореол слабел — самолет нагонял их. — Неизвестный самолет идет на сближение, следуя нашим курсом. Идет левей, с превышением.

Кучеров, переглянувшись с Савченко, толкнул вперед РУД и подтянул штурвал; двигатель взбодренно поднял голос. Кучеров скосил глаза на указатель скорости. «Если это перехватчик, он может нас таранить, — газу надо, газу...»

Ту-16, выровнявшись, пошел «по ниточке».

— КОУ? Где он?

— Тут! Во... фарами мигнул. Опять. Неужто наши?..

— Жорка! Где он?! Дистанция?

— Метров четыреста — пятьсот! Может, и нет — не понять. Туман же!

— Штурман! Три красные ракеты вверх! Щербак! В зенит — короткой очередью — огонь!

В носу мигнула вспышка, сквозь гул донесся хлопок — впереди взвилась, полыхнув, алая звезда ракеты и тут же, лопнув, рассыпалась на три багровых хвоста.

Щербак мгновенно включил оружие, рывком вручную развернулся в турели; оглушительно загремела пушечная очередь, судорожно задергавшиеся стволы выбросили в туман блещущие снопы огня, разорвавшие воздух рыжими рваными полотнищами...

В мутной серости впереди мигнули красные шары ракет, лопнули бликами бледного света — и тут же туман перед истребителем пронзила сверкающая, яркая дуга трассирующих снарядов, взметнулась вверх, на миг повисла, подрагивая, и праздничной гирляндой прыгающих шариков унеслась куда-то вверх наискось.

— А вот это ты умница, — облегченно сказал полковник, повиснув в ремнях, — выпущенные аэродинамические тормоза осадили пришпоренный было «миг» почти до скорости Ту-16; летчик убрал тормоза, сорвал кислородную маску и стал плавно гасить скорость, осторожно нащупывая наивыгоднейший режим подхода, — и до слез всматривался туда, где смутно угадывалось расплывчато-огромное в тумане тело бомбардировщика...

Тагиеву только что доложили о взлете самолета гражданской авиации и о том, что тот идет вдоль побережья. И Тагиев, отдав приказ о немедленном возврате Ан-26, впервые за эту долгую и трудную ночь явственно ощутил, что все-таки они победят — все вместе. Он тут же отогнал эту шальную мысль, суеверно испугался ее огненной радости — еще все впереди! Самое-то трудное еще будет! И все же, испытывая огромное облегчение, он потянул к себе журнал, взял карандаш — карандаш хрустко переломился; Тагиев вздрогнул, отшвырнул обломки карандаша в сторону и взялся за микрофон.

Теперь начиналась для него самая трудная работа.

Динамик оглушительно щелкнул и буднично сказал:

— «Барьер», я «Вымпел-шесть». Вижу его...

...— Вижу его! — оглушительно заорал в наушниках Щербак.

— Вижу, — спокойнее подтвердил Ломтадзе.

В тумане погас свет фар и на месте светового пятна возник до того невидимый размытый силуэт длинноносого истребителя. То был МиГ-23! Он приближался медленно, очень осторожно, будто подкрадывался на цыпочках, забирая левей.

Кучеров почувствовал слабость в коленях, локти задрожали, но он справился с собой. Он тоже знал — сейчас начинается самое трудное, но именно сейчас, в ближайшие пять — семь минут, все и решится.

Течение времени изменилось. Время пошло странным, не подвластным никакой физике ходом: каждая секунда тянулась, становясь длиннее минуты, а в каждой минуте умещалось огромное количество секунд — действий, мыслей, зажатых в кулак эмоций, — и одновременно эти секунды и минуты полетели, понеслись вскачь с невероятной, непостижимой быстротой.

Он вдруг вспомнил о чем-то тревожном, что было связано с правым летчиком, что-то такое... Он быстро глянул на Савченко — лицо Николая было спокойно-сосредоточенным, только каким-то сероватым или бледно-серым, а может, так казалось из-за освещения. Кучеров мельком подумал, что у него самого сейчас «цвет лица» не лучше. Николай взглянул командиру в глаза — он ждал команд.

— Вытри, — отрывисто сказал Кучеров.

Николай удивился было, но увидел, как сверкает залитое потом лицо командира, и, перегнувшись через проход, торопливо подставил рукав. Кучеров ткнулся в рукав лицом и, благодарно кивнув, выпрямился. Он еще не видел истребитель, ему некогда было оглядываться, да и обзор пока не позволял, но он точно знал, где находится и что делает тот летчик, — они сейчас были тут, в воздухе, братьями-близнецами и могли предугадать поступки друг друга.