«Уходи! Уходи, я справлюсь, теперь я сам справлюсь — уходи!»

— Уходит! — выкрикнул Машков.

Ил-28 несся (Кучеров в эти туго натянувшиеся мгновения всем телом ощущал скорость, хотя и не видел земли), Ил-28 несся впереди слева строго по прямой, указывая направление посадки, но уже не снижаясь, и ободряюще коротко покачивал крыльями. Царев, не оглядываясь, быстро взмахивал рукой: «Вперед! Вперед!»

Кучеров чувствовал кончиками пальцев, как рассекает туман вытянутый вперед нос машины, как вспарывают мутные клубы голенастые длинные «ноги» шасси, настороженно торчащие из-под брюха неуклонно снижающегося корабля.

Штурман, отстегнув привязные ремни и тем нарушая все приказы и инструкции, лежал на полу, прижавшись лицом к остеклению, и неотрывно смотрел под себя — вперед и вниз. Он знал: если машина подломается при касании (что более чем вероятно!), если она снесет носовую стойку шасси или вылетит на грунт, если... в общем, он будет убит. Гарантированно убит. Тонкие переплеты рам остекления и само стекло — пусть оно и бронестекло — не выдержат удара добрых полста тонн, помноженных на скорость. Но еще он знал, как порой оказываются жизненно важны и полметра — те самые полметра, которые он надеялся выиграть.

Сейчас он пытался понять, действительно ли сносит корабль или начинается «нормальная» галлюцинация. Он нащупал ларинги на горле.

— Командир, — не отводя взгляда, быстро, настороженно спросил он, — командир, нас сносит вправо? Нет?

Кучеров почти облегченно коротко улыбнулся:

— Мне тоже! Значит, есть... Лежишь, Машков?

— А? Н-нет... То есть... Как ты понял?

— Крепче держись, Витька!

Ту-16 чуть откачнулся влево, просев.

Щербак, расставив ноги, подставил руки под подбородок и постарался «заклиниться» как можно прочней среди аппаратуры; Ломтадзе прижался спиной к спинке кресла и расстегнул привязные ремни — ему-то они ни к чему, только помешают в случае чего; Агеев крепко взялся за упоры кресла.

Последние секунды.

Кучеров медленно, всем своим существом ощущая: «Пора!» — медленно потянул назад сектор газа. Ноги немели от напряжения, вдруг заныли зубы — он даже не заметил, когда так крепко сжал их. Ну, где же полоса?..

Ил-28 словно всплывал вверх, размывался белесым светом, растворялся в нем — да где же огни? Неужели мажет? Где огни?!

Он хотел приказать: «Ракету!» — и не успел. Одновременно с призрачно мигнувшей и метнувшейся слева внизу вспышкой острого прожекторного света он услышал — нет, его буквально оглушил крик Машкова.

— Вижу! — оглушительно заорал Машков. — Вправо, командир, вправо! Высота касания... Нет высоты! Земля! — Он, вжавшись лицом в ледяное стекло, вперился в мелькающую прямо под ним, летящую все ближе, все ближе, стремительно несущуюся землю — просто землю, пустую землю! Корабль качнулся, земля заскользила боком, Машков ощутил движение корабля резко вправо, а земля вздымалась навстречу, накатывалась в лицо, Машкова обдало ужасом, он, цепенея, выбросил вперед руки и крепко уперся в рамы, растопырив локти и колени и не сводя немигающих глаз с бешеного струения серой травы, гравия, каких-то бугорков — пустырь?! Метнулась серой змеей бетонная дорожка и пропала, тут же снизу вынеслись ограничительные огни полосы — они, струйно мигая, мчались наискосок; он не успел крикнуть об этом, спасти, предупредить — тяжеленный корабль рывком дернулся на левое крыло, подворачивая к полосе, — Кучеров все видел! Вот она! Вот!

Масляно блестящая бетонная полоса летела в тумане, словно корабль неподвижно повис над ней, — и Машков понял: они мажут, они страшно, убийственно мажут, они давно проскочили «Т».

И когда машина мягко, но неотвратимо просела, пошла вниз, Кучеров тоже все понял и, как мог, осаживал корабль — Машков зажмурился, чтоб не видеть этого невозможного, устрашающего снижения, — и тут тяжелый удар впечатал его в пол. Он с размаху грохнулся лицом в стекло и услышал, ослепленный полыхнувшей болью, истошный, режущий взвизг покрышек, уханье амортизаторов; нос корабля подбросило вверх; еще удар — лицо мгновенно оледенело...

А Кучеров в эти кратчайшие мгновения успел перебросить к себе рукоятки экстренного торможения и, выпятив прикушенные в кровь губы, выкрикнул:

— Парашют!

Он не видел, как Савченко воткнул кнопку тормозных парашютов, не слышал, как выстрелил сработавший пиропатрон, слышал лишь спасительно рванувшую его вперед тяжесть и зажал аварийно тормоза.

Колеса, намертво схваченные блоками тормозных колодок, пронзительно визжали; из-под тележек шасси бил синий дым, ошметками летела в стороны и пятнами горела на бетоне сорванная резина покрышек. Огромный корабль, несущийся уже за серединой полосы, тормозил...

В небе рокотали моторы; неподалеку глухо взвыли вертолетные винты. Из поредевшего тумана вырвался темно-зеленый Ми-8, с клекотом пронесся над людьми, бегущими к самолету.

Его винты еще мели серый воздух, гоня волнами мокрую траву, как откатилась дверь и из кабины, не дожидаясь трапа, выпрыгнул генерал, заспешил, спотыкаясь и придерживая фуражку, к затихшему Ту-16, у смятого крыла которого сгрудилась толпа.