Во время похоронной службы по Гарри Гейтсу собор Святого Иосифа был полон до отказа задолго до того, как хор вышел из ризницы. Начальник полиции Дон Калвер решил поставить кордон за квартал перед собором, чтобы пришедшие на похороны могли сидеть на ступенях или стоять на улице, слушая службу, которая передавалась по громкоговорителям.

Когда кортеж остановился, почётный караул по ступеням внес гроб в собор. Марту Гейтс сопровождал её сын, а её дочь и зять шли на шаг позади. Толпа на ступенях раздвинулась, чтобы позволить им пройти в собор. Прихожане встали, когда причетник провёл миссис Гейтс к первым рядам. Пока они шли по проходу между рядами, Флетчер заметил, что на службу пришли баптисты, евреи, англиканцы, мусульмане, методисты и мормоны, единые в своём уважении к почившему католику.

Епископ открыл службу молитвой, которую выбрала Марта, затем последовало пение тех гимнов и чтение поучений из Библии, которые Гарри всегда любил. Джимми и Флетчер прочли поучения, а потом на амвон поднялся председатель партии Ал Брубейкер.

Он взглянул на прихожан и с минуту помолчал.

— Немногие политики, — начал Брубейкер, — внушают к себе уважение и любовь, но если бы Гарри был сейчас с нами, он увидел бы, что он — один из этих немногих. Среди прихожан я вижу немало людей, с которыми я ни разу не сталкивался, так что я предполагаю, что они — республиканцы. — В соборе раздался смех, а с улицы донеслись аплодисменты. — Это был человек, который, когда президент предложил ему баллотироваться на пост губернатора штата, ответил просто: «Я ещё не закончил свою работу в качестве сенатора от Хартфорда», — и он её так и не закончил. Как председатель моей партии я присутствовал на похоронах президентов, губернаторов, сенаторов, членов Палаты Представителей и многих других сильных мира сего, но эти похороны отличаются тем, что здесь собрались рядовые граждане, которые просто пришли сказать «спасибо».

Гарри Гейтс был упрям, многоречив, вспыльчив и вызывал раздражение. Но он также страстно боролся за то, во что верил. Преданный своим друзьям, справедливый в спорах со своими оппонентами, он был человеком, общения с которым вы искали просто потому, что оно обогащало вашу жизнь. Гарри Гейтс не был святым, но святые будут стоять у врат небесных, чтобы приветствовать его.

Мы благодарим его жену Марту за то, что она всегда поддерживала его и не мешала предаваться мечтам, многие из которых он осуществил; но одну ещё предстоит воплотить в жизнь. Благодарим Джимми и Энни, его сына и дочь, которыми он так гордился. Благодарим Флетчера, его любимого зятя, которому он передал незавидное бремя своей эстафеты. И благодарим Люси, его внучку, которая стала старостой своего класса через несколько дней после его кончины. Америка потеряла человека, который служил своей стране дома и за границей, в дни войны и в дни мира. Хартфорд потерял политического деятеля, которого нелегко будет заменить.

Несколько недель тому назад он написал мне письмо, — Брубейкер помедлил, — с просьбой о деньгах — какая наглость! — для строительства своей любимой больницы. Он сказал, что навсегда откажется со мной разговаривать, если я не выпишу ему чека. Я рассмотрел все «про и контра» этой угрозы. — После этого не скоро затихли смех и аплодисменты. — В конце концов, чек послала моя жена. Собственно говоря, Гарри и в голову не приходило, что если он чего-то просит, то ему может быть отказано, а почему? Потому что он всю свою жизнь давал, и теперь мы должны воплотить в жизнь его мечту и в память о нём построить больницу, которой он мог бы гордиться.

На прошлой неделе я прочёл в газете «Вашингтон Пост», что скончался сенатор Гейтс, и когда я сегодня утром ехал в Хартфорд, то проехал мимо дома престарелых, мимо библиотеки и мимо фундаментного камня больницы, которая будет носить его имя. Вернувшись завтра в Вашингтон, я напишу в «Вашингтон Пост», я скажу им: «Вы были неправы: Гарри Гейтс жив и здоров». — Мистер Брубейкер помедлил и взглянул вниз, на прихожан; его глаза остановились на Флетчере. — Се был человек, но когда ему на смену придёт другой?

На ступенях собора Марта и Флетчер поблагодарили Ала Брубейкера за его речь.

— Скажи я меньше, — заметил Ал, — и он появился бы на амвоне рядом со мной и потребовал бы пересчёта. — Председатель партии пожал руку Флетчеру. — Я не прочитал вслух последнего письма, которое Гарри мне написал, но я знаю, что вы хотели бы увидеть последний абзац.

Он сунул руку во внутренний карман, вынул письмо, развернул его и протянул Флетчеру.

Прочтя последние слова Гарри, Флетчер посмотрел на Брубейкера и кивнул.

Том и Нат вышли из собора и смешались с расходившейся толпой.

— Жаль, что я плохо знал его, — вздохнул Нат. — Я ведь пригласил его войти в правление банка после того, как он ушёл из Сената. — Том кивнул. — И он мне ответил — ответил письмом от руки — очаровательным письмом, в котором объяснил, что единственным правлением, в котором он хотел бы заседать, может быть только правление больницы.

— Я встречал его пару раз, — сказал Том. — Он был, конечно, сумасшедшим, но ты должен быть сумасшедшим, если хочешь прожить всю жизнь, занимаясь сизифовым трудом. Никому об этом не говори, но он был единственным демократом, за которого я когда-либо голосовал.

Нат засмеялся.

— Ты тоже? — признался он.

— Что ты скажешь, если я предложу, чтобы правление банка пожертвовало пятьдесят тысяч долларов больничному фонду?

— Я — против, — ответил Нат; Том удивился. — Потому что, когда сенатор продал свои акции банка Рассела, он сразу же пожертвовал больнице сто тысяч. Мы должны дать по крайней мере столько же.

Том кивнул и повернулся назад; миссис Гейтс стояла на ступенях собора. Он решил, что сегодня же напишет ей письмо, в которое вложит чек. Том вздохнул.