Кто-нибудь другой сидел бы и ждал, что ему скажут из справочного, и думал бы, что больше ничего не может, раз мужей и вообще мужчин внутрь не пускают. Но не Вячеслав Иванович. Он с детдома хорошо усвоил, что если чего-нибудь хочешь, добивайся сам, не жди, когда за тебя сделают и поднесут готовенькое! Как это — нельзя внутрь?! Это не военный объект, где охрана савтоматами! Через приемное его не пустят. Но ведь не бывает так, чтобы только один вход.

Вячеслав Иванович вышел снова на улицу, осмотрел здание. Один вход — где прием, второй — где справочное. И еще ворота. Он двинулся в ворота.

Во дворе он сразу увидел продуктовый фургон. И почуял родной запах. Ну конечно, не может же быть больница без пищеблока! Там с улицы не пускают мужей, а здесь со двора заходят здоровенные грузчики. Вячеслав Иванович решительно вошел в распахнутые навстречу фургону двери и пошел на запах кухни. Не может же быть, чтобы коллеги не помогли. Или найдутся знакомые, или знакомые знакомых. В случае чего позвонит на работу, бросит клич: «У кого знакомые в пищеблоке Скворцовки?» А еще был запасной вариант: достать белый халат и пройти под видом студента — ходят же здесь студенты, раз кафедра! Недаром все говорят, что он молодо выглядит. Но сначала нужно было попробовать через пищеблок.

Он шел по коридору, распахивал двери, с одного взгляда понимал, что делается за дверями: тут мясная разделочная, тут холодный цех, тут… Везде работали, никто не обращал на него внимания. Еще одна дверь, еще… Столько у Вячеслава Ивановича было вариантов, так он был уверен, что добьется, проникнет внутрь, что сработал первый же: за следующей дверью он увидел Лену.

Фамилии ее он не помнил, отчества и не знал никогда, но это была та самая Лена, с которой когда-то учился вместе. С тех пор они ни разу не виделись, но какое это имеет значение! Лена сидела в крошечном кабинетике и писала какую-то длинную бумагу — раздаточную ведомость, не иначе. Значит, она здесь какая-то начальница, коли не работает, а пишет. Уж не зав ли производством, не коллега ли Емельяныча?

— Лена! Привет!

— Погоди, кто это?! Неужели Славка?

— Ну да!

— Ты чего к нам? На работу устраиваться? Успела промелькнуть мысль, что мало она его ценит, если думает, что он может устраиваться на работу в больничный пищеблок: ведь его еще в училище признали талантом! Мелькнула и пропала, он и не стал объяснять, где работает.

— Нет, у меня такое дело, понимаешь: племянница здесь у вас. Но она мне как дочка! И чего-то случилось, а ваши темнят. Вот и нужно мне как-то…

Лена сразу посерьезнела.

— Понятно. Ну, сейчас попробую. Как фамилия?

— Калиныч. Она родила около восьми, и почему-то не переводят, держат до сих пор в этой… в родительской.

— В родилке. Сейчас. Садись. — Она взялась за телефон. — Нина? Это Елена Васильевна. Слушай, Нинок, позвони своим девочкам в родилку, узнай про Калиныч. Это фамилия такая: Ка-ли-ныч! Чего там такое с нею? Почему не переводят? Перезвонишь, да?

Лена повесила трубку.

— Ну расскажи пока, как ты. Где, кем? Кого встречаешь из наших?

Вячеслав Иванович стал неохотно рассказывать — из одной лишь вежливости, — глядя не столько на Лену, сколько на телефон. Наконец тот зазвонил.

— Да… Да?.. Уже сделали?.. Ага… Кто смотрел?.. Сам?..

При этом возгласе — «Сам?» — мелькнула у Вячеслава Ивановича легкая гордость. Мелькнула и пропала.

— …Хорошо, я потом еще. Будь. — Она повесила трубку. — Ну, в общем, осложнение у нее. Смотрел сам Старунский, доцент. Понадобилась небольшая операция. Ну вот. Уже сделали.

— «Сам Старунский»! Я и привез Старунского! Из постели вытащил, больного! А почему он мне не сказал про операцию? Почему ее до сих пор не переводят, если сделали?

— Наверное, не успели еще.

— А кто делал?

— Сам Старунский и делал.

Вместо успокоения это встревожило Вячеслава Ивановича еще больше.

— Почему ж он мне не сказал?! Он бы сказал, если бы все в порядке! Значит, не удалось? Ведь после операции сразу лучше, правда? А он мне: «Я не лечу наложением рук». Операция и есть наложение рук, правда?

Значит, нарочно скрыл, что делал! Значит, темнит! Ей хуже, наверное!

«Из постели вытащил»… Может, и плохо, что из постели?! Может, он хуже соображает, оттого что больной?

— Чувствую я, что ей хуже!

— Погоди ты.

— Нет, там ваши темнят! Ей хуже! Я должен сам! Должен видеть!

— Что видеть? Что ты поймешь?

— Пойму, как она! В каком состоянии!

— Да ты сам в каком состоянии? Посмотри на себя.

— Обо мне не надо! Там ваши темнят. Что Старунский думал: что я не узнаю, что он сделал операцию? Если бы хорошо, он бы похвастался! Хуже ей стало!