Боевой клич карфагенян стал громче, и они предприняли еще одну попытку прорвать строй римлян. Этот звук подстегивал Аттика и Луция; истекая потом, они рубили румпель, пытались отделить его от руля. Старое дерево оказалось твердым, как железо, но с каждым ударом от румпеля отлетали щепки, и четырехдюймовый брус уже был наполовину перерублен.

На главной палубе Септимий заметил образовавшуюся в боевом порядке брешь и немедленно отправил лучших воинов, чтобы закрыть ее. Через две минуты яростной схватки строй был восстановлен, и наступление карфагенян остановилось. Но резервов больше не осталось. Следующую брешь закрыть не удастся. Если карфагеняне снова прорвут строй, сражение станет беспорядочным, и шанс для отхода будет потерян.

Наконец под ударами Аттика и Луция румпель сломался. Теперь, даже если карфагенская галера сможет набрать ход, потеря руля сделает ее бесполезной.

— Септимий! — крикнул Аттик. — Отходим!

Центурион услышал сигнал.

— Прекратить бой! — скомандовал он, и легионеры тут же отступили на кормовую палубу.

Почувствовав, что больше не встречают сопротивления, карфагеняне остановились, и между боевыми порядками противников образовался просвет.

Двадцать триариев, остававшихся на «Аквиле», обрушили град копий на фланг карфагенян, задержав их наступление и выиграв жизненно важные мгновения, чтобы морские пехотинцы успели вскочить на кормовые поручни и вернуться на «Аквилу». Через несколько секунд основная масса легионеров уже была на борту римского судна — оставалась лишь небольшая группа во главе с Септимием. Под почти непрерывным градом копий карфагеняне вновь ринулись в атаку, ведомые неистовым адмиралом, жаждавшим уничтожить оставшихся римлян. Веревки абордажных крючьев были перерублены в ту самую секунду, когда Септимий последним прыгнул на палубу «Аквилы».

Гиско оставалось лишь в бессильной ярости смотреть, как снова заработали весла римской галеры, торопившейся уйти от преследования. Флот карфагенян по-прежнему находился на расстоянии двух тысяч ярдов и уже не мог преградить римлянам путь к устью пролива. Окружавшие адмирала воины столпились у кормовых поручней и выкрикивали оскорбления в адрес трусливых римлян. Гиско молчал, впившись взглядом во вражескую трирему. На баке он заметил двух людей, стоявших рядом, плечом к плечу. Тот, что повыше, был центурионом морских пехотинцев — Гиско видел его во время боя. Это командиры, понял адмирал, и они тоже пристально вглядываются в него. Их лица прочно запечатлелись в его памяти. Когда расстояние между кораблями увеличилось до ста ярдов, римская галера начала разворот, чтобы снова взять курс на север.

— «Аквила», — прочел Гиско надпись на корме.

Мысленно он принес клятву богам, что когда-нибудь захватит эту галеру и отомстит всем, кто был на ее борту.

Свежий ветер наполнил широкое полотнище из грубой ткани, и парус с треском раскрылся, натянув снасти бегучего такелажа. Через несколько мгновений «Аквила» уже делала пятнадцать узлов; форштевень галеры рассекал волны, на бак летели брызги. Управление галерой требовало необыкновенного мастерства и полной сосредоточенности, и Аттик увидел, как напряглось лицо Гая, старавшегося удержать курс. Одна ошибка — и корма галеры развернется по ветру. Тогда нагрузка на парус станет слишком велика: могут порваться снасти или сама ткань. Или того хуже: такелаж выдержит, и под напором ветра опрокинется сама галера.

Аттик молча наблюдал, как опытный рулевой ловит господствующий ветер, осторожно маневрируя, пока галера не развернулась в точном соответствии с направлением и силой ветра. Убедившись, что Гай уверенно ведет корабль, Аттик оглянулся и посмотрел поверх кормового поручня — не преследуют ли их карфагеняне. Теперь «Аквила» была уже в четырехстах ярдах от мыса на северо-восточной оконечности Сицилии. Пунийцы не стали преследовать их за пределами пролива.

Спасение вызвало у Аттика противоречивые чувства. Умом он понимал, что бегство было единственным способом избежать гибели, но отступление в бою с карфагенской галерой означало, что капитан первый раз в жизни бежал. Пустынное море позади «Аквилы» дразнило отсутствием врага, и Аттик в гневе ударил кулаком о кормовой поручень. Убежденность в правильности принятого решения не помогала побороть ощущение унизительности бегства.

Септимий молча стоял рядом с Аттиком. После боя на борту вражеской галеры он не досчитался восьмерых легионеров, в том числе шести гастатов, молодых солдат, причем для многих из них этот бой был первым. Оставалось лишь надеяться, что все они погибли от меча и ни один не остался лежать раненым на вражеской палубе. Захваченных живыми ждала ужасная судьба. «Аквила» была спасена благодаря самопожертвованию этих людей. Септимий мысленно повторял их имена.

— Куда мы теперь? — наконец спросил он.

— В единственный римский порт на северном побережье. В Бролиум.

Септимий кивнул и посмотрел вперед, поверх носа галеры. За время пребывания на «Аквиле» он понял, что незнакомое море вокруг него прячет многочисленных врагов — точно так же, как и чужая земля Сицилии, где он служил в пехоте. Будучи легионером, Септимий не сомневался, что служит в лучшей сухопутной армии мира. Столкнувшись с карфагенским флотом, центурион понял: на море Рим не может похвастаться подобным превосходством и уверенностью.

Восемь часов спустя «Аквила» обогнула восточный мыс, защищавший подходы к порту Бролиум, который находился в руках римлян. Аттик стоял на носу галеры, предпочтя одиночество, пока та оставляла за кормой милю за милей. Он перебирал в памяти подробности устройства карфагенских кораблей, с которыми они сражались, отмечая мельчайшие отличия от «Аквилы», палуба которой подрагивала у него под ногами. В мозгу постепенно формировался образ более тяжелых и мощных галер, которые вскоре будут бороздить воды к северу от Сицилии.