Я вскрикнула от необычной боли, которая совсем не уменьшила желания. Он входил в меня резкими, быстрыми толчками, видимо, он так долго сдерживал желание, что теперь оно неистово прорывалось наружу. Через некоторое время боль стихла, едва успев возникнуть. С каждым его движением мне становилось все приятнее, я еще сильнее прогнулась, чтобы он вошел в меня глубже. Его движения стали мощнее, и я вновь закричала от удивления и боли, граничившей с наслаждением. Я услышала, как он сдавленно застонал, его тело задрожало в волнах оргазма, а движения наконец замедлились.

Когда все закончилось, он вышел из меня и развернул лицом к себе. Я впервые увидела его обнаженным. На нас остались следы крови и спермы, я попробовала вытереть бедра, но потом сдалась и просто опустила юбки. Все равно перед свадьбой буду совершать омовение.

Не успел Кириакос одеться, как раздались крики матери, зовущей меня. Мы с Кириакосом изумленно уставились друг на друга, как будто до сих пор не веря, что сделали это. Я просто светилась от любви и радости познать плотское наслаждение, от целого сонма новых чувств, с которыми мне очень хотелось познакомиться поближе. Но голос матери заставил нас отпрянуть друг от друга.

Он сделал шаг назад, улыбнулся, прижался губами к моей ладони и едва слышно прошептал:

— Сегодня ночью… сегодня ночью мы с тобой…

— Сегодня ночью… мы сделаем это снова, — отозвалась я. — Я люблю тебя.

Улыбаясь, он нежно посмотрел на меня и поспешил скрыться, пока нас не застали вместе. Я смотрела ему вслед, и мое сердце пело от радости.

Остаток дня прошел словно в тумане, отчасти из-за предсвадебной суеты, отчасти из-за произошедшего между мной и Кириакосом. Я смутно догадывалась, что именно должно случиться в первую брачную ночь, но догадки оказались далеки от реальности. Весь день до самого вечера я не ходила, а танцевала, сгорая от нетерпения наконец-то стать женой Кириакоса и снова заняться с ним любовью.

Свадьба должна была состояться у нас дома, поэтому хлопот было полно, к тому же нужно было привести себя в порядок, и мне удалось немного отвлечься. Приближалось время церемонии, меня выкупали и облачили в свадебный наряд: тончайшую тунику цвета слоновой кости и огненно-красную фату. Мне пришлось встать на колени, чтобы мать смогла правильно закрепить фату, и сестры не преминули отпустить пару шуточек по поводу моего роста.

Но это все не имело абсолютно никакого значения. Только я и Кириакос, навечно вместе, остальное — не важно. Скоро начали собираться гости, сердце у меня колотилось. Я вся вспотела от жары и радостного предвкушения и боялась испортить платье.

Кто-то закричал, что вдали показались Кириакос и его семья. В воздухе витало возбуждение, это чувствовали все. Однако Кириакос влетел в дом, нарушив традиционный порядок и торжественную церемонию. На долю секунды какая-то наивная часть меня решила, будто Кириакос сгорает от любви и не может дождаться конца длинной церемонии. Но скоро иллюзии развеялись.

Его лицо пылало от гнева, он набросился на моего отца и прорычал, тыча ему пальцем в лицо:

— Мартанес, ты оскорбляешь меня, если думаешь, что я приму участие в этой свадьбе!

Мой отец совсем растерялся, а его нелегко застать врасплох. Люди часто упрекали меня за острый язык, это, дескать, не подобает женщине. Но мне было далеко до отца, который мог нагнать страху на мужчин в два раза крупнее его. Ирония судьбы: я была слишком высокого для женщины роста, а мой отец слишком низкоросл для мужчины. Через пару мгновений отец взял себя в руки и снова обрел привычный грозный облик.

— Еще как примешь! — воскликнул он. — Мы же сговорились! Мы собрали приданое!

Судя по лицу стоявшего рядом нарядно одетого отца Кириакоса, для него все происходящее тоже было сюрпризом. Он положил руку сыну на плечо и спросил:

— Кириакос, что случилось?

— Вот что! — ответил тот, показывая на меня пальцем.

Его взгляд метнулся в мою сторону, я даже пошатнулась, будто от пощечины.

— Я не намерен жениться на дочери Мартанеса, потому что она шлюха!

Люди вокруг заохали и зашептались, лицо моего отца побагровело:

— Ты хочешь оскорбить меня? Все мои дочери непорочны! Они девственницы!

— Правда? — спросил Кириакос, поворачиваясь ко мне, — ты девственница?

Все резко посмотрели на меня, и я побледнела. Во рту пересохло, я потеряла дар речи.

Мой отец всплеснул руками, эта абсурдная ситуация довела его до белого каления:

— Скажи им, Лета. Скажи им, что ты девственница, мы покончим с этим и заберем обратно твое приданое.

Кириакос не спускал с меня глаз, в его взгляде сверкнуло что-то опасное.

— Да, скажи им, и покончим с этим. Ты девственница?