Шрифт:
– К какой национальности принадлежите?
– Ни к какой, – и почесал в паху.
Иван Семенович подумал, что Грановский так и не принес обещанного чая, но простил это подчиненному, пострадавшему на боевом посту.
Бойко не торопился с вопросами, тем более что не получал на них нужных ответов. Он оглянулся на окно и обнаружил небо все в том же состоянии – свинцово-набрякшим.
Затем генерал выудил из-под протокола книжицу Палладия Роговского и показал ее задержанному.
– Узнаете?
– Папина, – согласился Арококо.
– А где папа?
– Папа умер.
– Когда и где?
– В Риме. Точную дату не помню… Но в тот же год, что и папа римский, тоже имя запамятовал… То ли Каллист Второй, то ли еще какой…
– А пометки в книжечке вы делали?
– На полях?
Бойко кивнул.
– Папа… Мы тогда в Риме жили…
Иван Семенович прочитал на титуле книжки: «Описание Рима» – и поинтересовался:
– Говорите по-итальянски?
– Si, senior. А вы?
– Я нет, – признался генерал. – А зачем эта книжица вашему папе нужна была?
– Мы не все время в Риме жили. До этого в России. Потом только в Рим перебрались. Вот нам путеводитель по городу и понадобился.
– Так это путеводитель? – уточнил и удивился Иван Семенович.
– В своем роде, – просипел Арококо.
– Курите, что ли, много?
– Говорю много. Голосок и сел, а другой, не выковал .. – И опять засмеялся утробою. – Никотин не потреблял, впрочем, как и папа.
– А книжка-то, путеводитель… Лет триста ему…
– Наверное.
– А посовременнее чего-нибудь не нашлось?
– Может, и были, хотя в России вряд ли.
Бойко задумался на пять минут, а потом сказал, что на первый раз достаточно.
– Продолжим завтра.
– Не нравится мне у вас!
– В ваших же интересах быть правдивым, быстрее выйдете!
Иван Семенович нажал на кнопку звонка, а Арококо захохотал так, что, показалось, пулемет затрещал. Прапоры увели Арококо, причем тот в дверях обернулся и еще раз показал свой язык, длинный и толстый, как у свиньи.
Иван Семенович остался сидеть в одиночестве и в некотором смятении.
Получалось, что этому мачичену, упершему рельс, никак не меньше трехсот лет, или… В голове генерала было туманно, и мысль рисовалась нечетко, впрочем, как и все в атмосфере вокруг.
Навещу Боткина, решил Бойко, распорядился, чтобы книжицу отдали на экспертизу, поинтересовался самочувствием Грановского, тот, сказали, держался как истинный боец – мужественно.
Уже сидя в машине, Иван Семенович велел отключить мигалки, сбавить скорость и держать путь в Боткинскую больницу. По дороге генерал думал об Арококо. Чем-то эта грязная, вонючая личность влекла его воображение, особенно язык вспоминался…
Боткина генерал нашел в больничном садике, сидящим на скамеечке в обществе Катерины.
На сей раз Никифор выглядел действительно молодцом. Голова поросла густым рыжим ежиком, скрывшим шрамы. Да и румянец, хоть и слабый, на щеки взошел.
Мужчины поздоровались как старые знакомцы, причем Никифор профессионально осмотрел аппарат Илизарова и руку, в него ввинченную, и выразил свое врачебное мнение, что необходимо сделать рентген да и снимать «всякие винтики-шпунтики к чертовой матери!».
От взгляда генерала не ускользнуло некое вздыбливание в тренировочных штанах Боткина в области паха, куда нет-нет да и бросала короткие взгляды Катерина.
– Кстати. – Генерал залез во внутренний карман пиджака и вытащил из него вскрытый конверт. – Вот, поглядите, – и протянул бумаги Никифору.
– Что это?
– Поинтересуйтесь.
Доктор углубился в компьютерную распечатку своего генеалогического древа и по мере постижения ветвистого смысла сего постепенно приходил в нервический восторг.
– Я чувствовал!.. Я знал!!!
Он вскочил со скамейки и стал делать шаги взад-вперед, припрыгивая.
– Так всегда бывает!.. На детях она отдыхает, а в седьмом поколении, в тридцатом, в тысячном обязательно проклюнется!!! Я – Боткин!!!
Вдруг доктор оборотился к благостной подруге своей и заорал:
– А ты, Катька, вагина ненасытная, губы распутные, у меня, у наследника гения, эту гениальность всю выпить хочешь, как кефир какой-нибудь!!! Не позволю!!!
В тренировочных штанах теперь, когда Никифор бегал и подпрыгивал, отчетливо различилась эрекция. Она, столь явно выпирающая, и слова, брошенные Боткиным медсестре, возвели на физиономию генерала краски стыдливости.