… он вместе с носом Чуковского, который ходит, заложив ноздри в карман, хвалит там Маяковского…— В своей статье Замятин дал высокую оценку поэзии Маяковского: «И по-прежнему среди плоско-жестяного футуристического моря один маяк — Маяковский. Потому что он — не из юрких…» (с. 43). И далее: «Лошадизм московских имажинистов — слишком явно придавлен чугунной тенью Маяковского. Но как бы они ни старались дурно пахнуть и вопить — им не перепахнуть и не перевопить Маяковского» (с. 44). В словах «Лошадизм московских имажинистов» обыгрывается название центрального поэтического сборника Шершеневича «Лошадь как лошадь» (1920).

Шутливо намекая на большой нос К. И. Чуковского, Есенин говорит и об опубликованной в том же номере «Дома искусств» его пространной статье «Ахматова и Маяковский» (с. 23–42), имея в виду следующие оценки Чуковским Маяковского: «поэт грандиозностей» (с. 32); «поэт движения, динамики, вихря» (с. 33); «повышенное ощущение огромных пространств свойственно в великой мере Маяковскому» (с. 32). В своей статье Чуковский особенно подчеркивает словотворческую роль Маяковского: «… он исподволь приучает к этим процессам и формам наше языковое мышление, делая наши слова более податливыми, плавкими, ковкими, мягкими, выводя их из окостенения и застылости. Имена существительные он плавит не только в глаголы, но и в имена прилагательные <…>. Что хорошо у Маяковского, это те колкие и меткие метафоры, которые в таком огромном количестве рассыпаны у него по страницам» (с. 37). Чуковский констатировал: «Вообще быть Маяковским очень трудно. Ежедневно создавать диковинное, поразительное, эксцентрическое, сенсационное — не хватит никак человеческих сил» (с. 38).

… Маяковского, лишенного всяческого чутья слова. У него ведь почти ни одной нет рифмы с русским лицом…— Есенин неоднократно подчеркивал разницу между своим творчеством и творчеством Маяковского: «— Знаешь, почему — я — поэт, а Маяковский так себе — непонятная профессия? У меня родина есть! У меня — Рязань! Я вышел оттуда и, какой ни на есть, а приду туда же! А у него — шиш! Вот он и бродит без дорог, и ткнуться ему некуда» (Эрлих, с. 5; см. также Восп., 2, 321).

Известны взаимные инвективы двух поэтов, в том числе в области поэтики: «рифма ребячья» — Маяковский о стихах Есенина (РЗЕ, 1, 117). Отзывы Есенина о словотворчестве Маяковского приведены в воспоминаниях Грузинова (Грузинов, с. 8; см. также Восп., 1, 368) и других мемуаристов. Хорошо понимая его значение («Что ни говори, а Маяковского не выкинешь. Ляжет в литературе бревном <…> и многие о него споткнутся». — Восп., 1, 411), Есенин упрекал Маяковского в подражании «западным модернистам» (Ройзман, с. 107; также Восп., 1, 391) и У. Уитмену: «Неоднократно Есенин утверждал, что Маяковский весь вышел из Уитмана» (Грузинов, с. 9). Ср. с приведенной мемуаристом есенинской частушкой: Ой, сыпь! ой, жарь! Маяковский бездарь. Рожа краской питана, Обокрал Уитмана. (Грузинов, с. 9; см. также наст. изд., т. 4, с. 251).

… гипербола — теперь была…— Рифма из поэмы Маяковского «Война и мир» (впервые: газ. «Новая жизнь», Пг., 1917, 13 авг., № 100): Куда легендам о бойнях Цезарей перед былью, которая теперь была! Как на детском лице заря, нежна ей самая чудовищная гипербола.

… лиласьструя — Австрия…— Рифма из стихотворения Маяковского «Война объявлена» (впервые: журн. «Новая жизнь», М., 1914, № 8): Газетчики надрывались: «Купите вечернюю! Италия! Германия! Австрия!» А из ночи, мрачно очерченной чернью, багровой крови лилась и лилась струя.

Это стихотворение Есенин выделял из числа других произведений Маяковского. И. Грузинов приводит эпизод 1920 г., когда Есенин «вспоминает отрывки из двух стихотворений Маяковского о войне: „Мама и убитый немцами вечер“ и „Война объявлена“.

Читает несколько строк с особой, свойственной ему нежностью и грустью» (Грузинов, с. 9; также Восп., 1, 369).

Передайте Евгению Ивановичу, что он не поэта, а «Барыбу увидеть изволили-с». — Иванов-Разумник, первым опубликовавший в редактируемом им журнале «Заветы» повесть Замятина «Уездное», главного персонажа которой — Анфима Барыбу — упоминает здесь Есенин, был близко знаком с ее автором (о том, что сближение с Ивановым-Разумником началось именно после «Уездного», Замятин указывает в автобиографии 1929 г.). Есенин намекает здесь на портретное сходство Маяковского с замятинским персонажем: «Тяжкие железные челюсти, широченный четыреугольный рот <…>. Да и весь-то Барыба какой-то широкий, громоздкий, громыхающий, весь из жестких прямых и углов. Но так одно к одному пригнано, что из нескладных кусков как будто какой-то выходит и лад: может, и дикий, может, и страшный, а все же лад» (журн. «Заветы», СПб., 1913, № 5, май, с. 46–47 первой пагинации).

Недаром, у него, как у алжирского бея, под носом Вячеслав Шишка! — Перефразируя заключительные слова из «Записок сумасшедшего» («А знаете ли, что у алжирского бея под самым носом шишка!» — Гоголь III, 376), Есенин в шутливой форме говорит здесь об увлечении А. М. Ремизова творчеством В. Я. Шишкова (см. также пп. 114 и 122).

Не люблю я скифов ~ целый синедрион толкователей. — Имеется в виду изложенный Геродотом рассказ о походе персидского царя Дария I (отец будущего великого полководца Ксеркса; царствовал в 521–485 гг. до н. э.) на скифов (предположительно в 513 г. до н. э.). Приношения скифов Дарий I истолковал в свою пользу как знак их капитуляции. Однако созванный им синедрион (совет) жрецов дал приношениям скифов прямо противоположное истолкование — предупреждение Дарию, что, если он не уйдет с быстротою птицы, не скроется в воде, подобно лягушке, и не зароется в землю, как мышь, — его поразят скифские стрелы (см.: Геродот. История в девяти книгах. Пер. с греч. Ф. Г. Мищенко, 2-е изд., М., 1888, кн. 4. Мельпомена, № 131–133).

… на Галерной, 40…— Петроградский адрес конторы Бирж. вед. в 1915–1917 гг., в которой Есенин неоднократно бывал.

… в поэме «Сельский часослов» назвал это мое брожение «Израмистил». — Имеются в виду строки: Деве твоей Руси Новое возвестил я Рождение. Сына тебе Родит она… Имя ему — Израмистил. (Наст. изд., т. 4, с. 176).

Аббревиатура слов «мистическое изографство» создает есенинский неологизм «Израмистил» (подробнее см. наст. изд., т. 4, с. 403–404).

… моих отцов, создавших «Слово о полку Игореве» и такие строчки, как: На оболони телегы скрыпать, / /Рцы лебеди распужени. — «Я познакомился с ним очень рано и был совершенно ошеломлен им, ходил, как помешанный. Какая образность! Вот откуда, может быть, начало моего имажинизма», — говорил Есенин о «Слове…» (Розанов, с. 16). В тексте письма Есенин соединил два отрывка из различных частей «Слова…»: II — «крычать: телегы полунощи, рьци — лебеди роспущени» и VII — «…на болони бешя дебрь…» («Слово о полку Игоря», СПб., 1904, изд. 5-е, испр., с. 4, 8–9; РКлБ, вып. I). Впрочем, то, что Есенин вместо «роспущени» употребил другую форму — «распужени», скорее всего, свидетельствует в пользу его знакомства и с более поздними изданиями «Слова о полку Игореве» в серии РКлБ (13-м, 14-м или 15-м). В них к слову «роспущени» было дано примечание: «Также: роспужени (распуганные)» (см., напр., кн. «Слово о полку Игоря», Пг., 1915, изд. 3-е, с. 4; РКлБ, вып. I). Этого примечания в предыдущих двенадцати серийных изданиях «Слова…» не было.