«По выходе из Кремлевской больницы <в марте 1924 г.> <…> С. А. переехал на квартиру к Вардину, где он, разумеется, стеснялся пить по-прежнему и откуда Вардин со своей кавказской прямотой, как хозяин квартиры, легко выставлял всех литературных собутыльников Е. и прощелыг. <…> Во время пребывания у Вардина было написано стихотворение „Письмо матери“, явившееся началом цикла трезвых, здоровых стихов. Здесь вообще была здоровая атмосфера» (Материалы, с. 70, 71).

Адрес ~ Г. Б. — Вержбицкий известил Есенина: «Пишу Гале» (Письма, 270). Это письмо неизвестно.

Более подробное письмо пришлю на днях. — Оно было написано лишь 26 янв. 1925 г. (п. 198).

Черкни с Ку-ку. — Так в дружеском кругу именовался И. И. Кукушкин, батумский корреспондент З. Вост., услугами которого пользовался Есенин для пересылки своей корреспонденции из Батума в Тифлис (подробнее см.: Хроника, 2, 328). Именно о «почтальонских» функциях этого человека писал Вержбицкий Есенину после 18 дек.:

«Ванька — самый близкий нам, потому что мы через него, как с помощью радио, страшно быстро сообщаемся с тобой и шлем тебе молниеносное „КУ-КУ“!» (Письма, 262).

Нажми на Лившица. — Скорее всего, здесь имеется в виду ускорение хлопот Вержбицкого по отправке Есенину денег за стихи, печатаемые в З. Вост. (М. И. Лифшиц был редактором газеты). Еще 18 дек. Вержбицкий писал: «…о гонорарах. Я еще не был в редакции. Пойду, наверное, завтра. Все разузнаю и отпишу тебе» (Письма, 261). В письме до 7 янв. 1925 г. эта тема была продолжена: «Ку-ку-шкин и я разговаривали с Лопатухиным <заведующим финансовой частью З. Вост.> о твоих расчетах. Результат разговора сообщит тебе устно Ваня» (Письма, 270). Детали этих переговоров неизвестны; судя по словам Вержбицкого, Лопатухин вряд ли согласился с гонорарными претензиями поэта.

Привет Жоржику. — Речь идет о Г. С. Назарове, которому в то время было 14–15 лет. В своих «Встречах с Есениным» Вержбицкий вывел его под именем «Ашот»:

«В первый же день после переселения Есенина <на квартиру Вержбицкого> мы вышли погулять на шоссе и встретили чернявого армянского мальчугана лет пятнадцати. Он подошел к нам, поздоровался и сказал, что моя жена, незадолго до этого уехавшая отдыхать на черноморское побережье, перед отъездом поручила ему помогать мне по хозяйству.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Ашот.

— Кто твой отец?

— Сапожник!

— Что же ты можешь делать?

— Все! — не задумываясь, ответил Ашот.

— Ну, например?

— Могу приготовить обед… вымыть пол… отнести белье прачке… налить керосин в лампу… купить что надо в лавочке… А еще… а еще могу петь!

— Петь? — радостно воскликнул Есенин. — Так это же самое главное!

И, взяв мальчика за локти, поднял его с земли и расцеловал.

Так началась у них дружба, которая продолжалась несколько месяцев и в которой было много и смешного и трогательного. <…>

Днем, а часто и ночью, я оставлял их вдвоем, уходя работать в редакцию.

Ашот, по моему распоряжению, ни на минуту не оставлял Есенина, даже если тот уходил в город, а вечером рассказывал мне — что произошло за день.

Сергей постоянно повторял, что лучшего товарища ему не нужно и что он первый раз видит такого неутомимого певуна, вечно занятого каким-нибудь делом — то мастерит свистульку из катушки для ниток, то клеит змея, то из старого ножа делает кинжал.

Ашот, как всякий тифлисский мальчишка, говорил на трех языках и поэтому был очень полезен во время прогулок по городу, так как Есенин часто затевал разговоры с прохожими.

Через полмесяца вернулась жена и взяла хозяйство в свои руки. Мы зажили вчетвером. У Ашота дома была огромная семья. Мы устроили его у себя, и он спал на балконе» (Вержбицкий, с. 25–26).

Во всех сохранившихся письмах Вержбицкого Есенину так или иначе упоминается об «Ашоте»-Жоржике: «Жоржик — великолепие. Пишет по-армянски длиннющие стихи, требует от Зоси, чтобы она их перевела, и мечтает о колоссальных гонорарах» (18 дек.; Письма, 261); «У Жоржика масса забот: он должен одновременно — жарить отбивные котлеты и танцевать лезгинку. А если в этот момент кто-нибудь вмешается, то он тут же споет колыбельную песню» (после 18 дек.; Письма, 262); «И я, и Зося, и Жоржик усиленно просим тебя вернуться в Тифлис. Прямо к нам» (до 7 янв. 1925 г.; Письма, 270) и др.

Не дождавшись ответа Есенина на письма Вержбицкого, Жоржик написал Есенину сам (19 янв. 1925 г.):

«Дорагая дадя Сирёж <…> дадя Коля тебе написал писмо что прижай, ты ответ писма не написал, втарой раз я и дадя Коля дали тилиграму, что немедлина прижай — Вержбицкыму, опит ты нам ответ ни написал, потаму на тебе обидилис. Мы патаму пишим писмо, что кто-то <…> сказал, что Сирёжа живет плахом комнате, Сирёжи скучно. <…> ему холодна <…> и вот патаму тебе хотим, что ти здес была. <…> будет тебе харашо для твой работы» (Письма, 267; орфография подлинника сохранена).