Мысль работала быстрее, чем об этом рассказывается. Секунды: одна, две… Игорь увидел уже у дома Медвежатовых длинную автомашину, в это же время его ослепило ярчайшей вспышкой и ударило в спину. Но этого Игорь ждал. В какие-то доли секунды он вобрал голову в плечи, зажмурился, а лицо погрузил в мокрую траву. Слышался грохот и звон. Его качнуло, тряхнуло, точно при землетрясении…

Но поднял голову Игорь раньше эсэсовцев. Для них взрыв у самого дома адмирала был неожиданным. Они стояли во весь рост. Взрыв этот ослепил их, с силой опрокинул на спину, глаза гитлеровцев засыпало пылью. Они были контужены, пусть слегка, но вполне достаточно для того, чтобы несколько минут не видеть, не слышать, не соображать.

Адмирал Кельтенборн не преувеличивал в своём донесении фюреру, когда сообщал, что город падёт «завтра к утру». Всё, казалось бы, предусмотрел адмирал: какая воинская часть займёт какой из районов города, куда будут брошены пленные, как, когда, чем будут уничтожены коммунисты, комсомольцы — все, кого надлежит уничтожить.

Всё рассчитал к этому утру Кельтенборн. Но не смог предвидеть одно, что сам-то он не доживёт до утра.

Взрыв в лагере адмирала послужил как бы сигналом нашим артиллеристам, военным морякам и лётчикам. В те самые мгновения, когда Игорь старался вдавиться в землю, чтобы спастись от воздушной волны и осколков, грянул залп огромной силы. Казалось, раскололись земля и небо. Ведь к этому времени уже темнело, а тут стало светло, будто тысячи сварщиков одновременно затрещали наконечниками своих сварочных аппаратов, сверкнули сразу тысячи молний и грохнули тысячи громов.

Береговые батареи города и боевые корабли одновременно ударили по логову Кельтенборна.

А Игорь? Ведь он был там, на территории адмирала. Да, об этом ни на миг не забывало наше командование. И этот огневой налёт был точно рассчитан. Чтобы не задеть разведчика, артиллерийский обстрел был нацелен на дальнюю часть адмиральской территории, вглубь. Ведь ясно было, что после взрыва Игорь будет пробиваться вперёд, к морю, а не в глубь лагеря фашистов. Так оно и случилось. Игорь не дожидался, пока эсэсовцы придут в себя, вскочил и побежал в сторону берега.

Там уже, подняв над головой автоматы, морская пехота перемахивала через борта десантных кораблей и прибрежной мелью, по грудь в воде шла на штурм соляной косы.

Пользуясь словами, которые с первых дней войны были в ходу, можно сказать, что Игорь отлично ориентировался по местности.

Игорь бежал и как бы говорил сам с собой:

«По этой боковой тропке двести метров до второго дома Медвежатовых… Вот и он загорелся. Взрыв. Надо пробежать левее — там самый короткий путь к берегу и к тому месту, где была соляная пристань. Обещали меня встретить у заливчика… Ложись!» Это Игорь давал сам себе команду. Он плашмя упал на землю, пережидая взрыв.

В грохоте боя наступило какое-то мгновение относительной тишины, и Игорь вдруг ясно и отчётливо услышал детский голос:

— Мама! Мамочка!

Кто-то промелькнул мимо Игоря, не заметив его, а мальчик вскочил, побежал и в отблесках горящего дома увидел впереди себя бегущую девочку. Он догнал её, взял за руку и сказал, продолжая бежать и увлекая девочку за собой:

— Не бойся, Галочка, я свой.

Вокруг полыхало море огня.

Девочка только в первое мгновение дёрнула рукой, но затем не стала вырываться, и они продолжали бежать, держась за руки. Галя, будто в ней открылись скрытые силы, мчалась, не отставая, не тормозя, не задерживая Игоря.

В эти мгновения мальчик ни о чём не думал, кроме одного: вырваться за колючую проволоку, добраться до берега, а там… там, наверно, придут ему на выручку.

Но как преодолеть колючие заграждения, как пробежать незамеченным, когда весь лагерь поднят по тревоге?

Сейчас размышлять не было времени. Сердце стучало часто-часто, казалось подгоняя его, скандируя: «Скорей! Скорей! Скорей!»

И в это время пискнуло над ухом: фить, фить-ить-ить! Тут же издалёка донеслись выстрелы.

Снова — фить-фить…

Игорь плашмя бросился на землю, увлекая за собой Галочку.

Писк пролетавших рядом пуль прекратился, но звуки выстрелов стали отчётливее — стреляли всё ближе и ближе. Что было делать: бежать — можно угодить под пулю, ведь стреляли на уровне головы; лежать — через минуту-другую догонят.

Мальчику ничего почти не надо было говорить Гале. Она чувствовала в Игоре своего спасителя» доверяла ему и всё понимала без слов…

Фашисты не успели опомниться от первой неожиданности — взрыва бомбы и гибели штаба адмирала, — как на них обрушился ливень снарядов и мин. Артиллерия гитлеровцев, вернее, несколько уцелевших батарей открыли ответный огонь, но в это время со стороны моря уже катилось громкое «ура». Это высадился морской десант, и фашисты увидели поднявшихся во весь рост наших моряков, одетых в тельняшки, флотские брюки и бескозырки. Морская пехота чёрной тучей шла на берег…

Чёрные брюки и бушлаты были непривычны для врага, но был в них недостаток: чёрный цвет плохо маскировался на поле боя. Вот почему после первых месяцев войны моряки, сошедшие на берег, надели защитные гимнастёрки и брюки, принятые в нашей армии. Но всё равно морская пехота долго ещё носила под гимнастёркой полосатую тельняшку, а в вещевом мешке хранила родную флотскую бескозырку…

Когда Игорь с Галей подбежали к проволочным заграждениям, за которыми виден был каменистый берег моря, до них донеслось, как прибой, громкое и протяжное, радостно-победное: «…аа…а…а…»