Мы пролежали так, долго. Я не мог пошевелиться, такой он тяжелый. Как получилось втащить?

Белорус пришел в себя, дал мне подняться и опять распластался на дне. Я сел, взял весла, посмотрел на Игоря и улыбнулся. Стало весело, жутко весело, никогда такого не было, и я смеялся, не понимая почему, хохотал и не мог остановиться. Все-таки догнал. А я молодец.

Ветер погнал нас к берегу; я не греб, только корректировал курс, держа лодку перпендикулярно волнам. Но теперь не перевернет, мы стали тяжелее, устойчивее.

Игорь шептал, но не мне, а так, что-то про себя. Я наклонился но, не смог расслышать. Кажется: "…не хочу и не буду…" но это не точно, он все время куда-то проваливался и не получалось разобрать.

— Что? Что ты говоришь?

— …не хочу, и не буду…

— Чего ты не хочешь?

Игорь замолчал, пришел в себя, поднялся, уперся спиной в нос лодки. Я развернулся, стал грести. Надо поскорее приплыть, согреться. Больше не оглядывался, не смотрел на Игоря. Услышал, как плачет; бубнил все тоже, но тише, почти не слышно. Минуты слабости, потом за них очень стыдно — знаю по себе.

— Откуда ты взялся? — услышал я за спиной.

— Я? Мы вместе приехали, ты забыл?

— Ааа…

Говорю ему:

— А ты?.. К финнам подался, на визе решил сэкономить?

— Просто поплыл и все… Хотел освежиться, но все дальше, дальше… дальше. А потом, думаю: "переплыву ка я, на тот берег…"

— Зачем?

— Не знаю. Ты меня как раз вытащил, когда я думал, зачем.

— И что, доплыл бы?

— Нет. Но я слишком поздно понял. Услышал, как ты кричишь, и поплыл на голос.

Игорь помог затащить лодку на берег. Я не стал ее привязывать: тяжелая, никуда не денется. В лагере, кто-то не спал, над столом горел свет. Только, когда подошли, увидел Сергея. Он сидел за фонарем, поэтому его не видно.

— Не спится? — спросил его.

— Почему мокрые?

— Волны.

— Что волны?

— Мокрые.

— Где вы были?

— Патрулировали.

— Что вы делали?

— Ты сам сказал патрулировать, а потом сменишь. Вот мы, вдоль берега на лодке и… Теперь ты давай, охраняй. Лодка у мостика — вперед.

Я разделся, бросил мокрые вещи на скамейку, полез в палатку, Игорь уже внутри, дал мне полотенце.

— А кто ставил кастрюлю на газ? — спросил Сергей.

— Что? — Сделал вид, что не расслышал. Ну что? — это не я, или сознаваться? — А что с ней?

— Эмаль отошла. Трещать начала, Сашу разбудила, а та меня. Говорит — "Там кто-то ходит?" Думал, кто-то из вас, кричу, никто не отзывается… Ты, опять поставил?

— Во первых не я, а во вторых, почему опять?

— Скажи Глеб, в чем нам теперь кипятить воду?

— Я так же как и ты имею право задать тебе этот вопрос.

— Трус.

— Во первых, и без эмали сгодится… Ничего, не нэпманы. И вообще, завтра куплю тебе новый чайник и десять кастрюль.

— Где?

— По приезде, куплю, какая разница?

— У нас есть еще одна, и сковородка, но смотри Глеб…

— Зануда.

Еще в первый день, недалеко от палатки, между деревьями натянули веревки, сушили мокрые вещи; все, что лежало на дне и на верху багажной лодки, тогда промокло. Взял со скамьи одежду, свою и белоруса, привязал к веревке. Прищепок нет, а ветер такой: если сорвется — с концами.

Сергей сделал нам кофе:

— Сахар, сами….

— Мне три ложки, — говорю.

— Сами, я спать…

— Все у тебя на пол шишечки. Взялся, так уж давай до конца.

Сергей недовольно закряхтел, встал, пошел к палатке, стонал, гремел, шелестел пакетами, наконец, выполз с пачкой рафинада:

— Сволочи, все им дай-подай!

— Вот. Теперь всегда, когда я прикажу, будешь приносить сахар. Теперь ты — "сахараложец".

Он бросил в меня пачку, но я увернулся. Сахар улетел в темноту.

— Иди, ищи! — крикнул ему. Но Сергей уже исчез в палатке: — Спокойной ночи!

Пришлось искать самому. Когда вернулся, в руках у Игоря уже была гитара.

— Опять? — спросил его.

— Немножко.

— Кому посвящаем эту ночь?

— Летову.

— Не люблю.

— Мы недолго. Ночью надо спать.

— На пятую ночь сказал Игорь, — говорю. — Кофе, как раз, поможет заснуть. Сколько сахара?

— Четыре.