Хлопец сразу же и смекнул. Он улыбнулся, поправил новенькую болоньевую куртку, а после сказал:

— Могу помочь… Чай, свои люди. Два года вместе хлебали соль из одного котелка. Позвать?

Костя поощрительно кивнул головой.

И вот подвижная, но важная и желанная фигура Вали предстает перед ребятами во всем своем великолепии. Костя мигом шуганул в темень, а Коля остолбенело смотрит на нежное девичье тело. И чудится хлопцу, что не дивчина, но Василиса Прекрасная стоит перед ним…

Валя ошалело смотрит на мальца и не верит собственным глазам:

— Ты?

— Я… — говорят Колины губы, а после ревниво прибавляют. — Не признала?

— Давай отойдем отсюда… — вместо ответа шепчет Валя. В ее голосе столько нежности и воркотни, что у Коли вновь замирает сердце.

— Может, лучше к школе?

— Пошли!.. — И Валя легонько движется вперед. А в затемненном дворе школы рослые акации все еще колдуют в ночи. Запахи деревьев усиливаются сырой огрубелой листвой. И везде торжествует поразительная тишина — слышно, как с листьев падает дождь.

— Как экзамены? — соловьем раздается голос Вали. Она поеживается от ночной прохлады и шершавый плащ застегивает покрепче.

— Что экзамены? — вяло, с явной неохотой роняет студент. — Там же надо работать. День и ночь сидеть над учебниками… Ты же знаешь, что конкурс нынче двойной…

И Коле хочется добавить, что он денно и нощно корпел над наукой — лишь бы добиться результатов. А Валя в то время крутила свою ненасытную любовь неизвестно с кем… Но язык будто прилип к небу, молчит, мысленно посылая в пространство радость и страх одновременно.

— Результаты хоть есть?

— Есть! Да они уже в тягость, поскольку отрывают от тебя надолго… — в голосе Коли проступила грусть.

— Городских девчат там полно… — мурлычет Валя, и ее теплая ладонь нежно дотрагивается до Колиной руки.

— А что мне городские? — Коля встал в позу. — До тебя им расти и расти! Ходят на высоких каблуках, словно цапы. А разобраться — ни сердца, ни ума. Одно холодное тело…

— Мужиков чаще всего это и устраивает… — многозначительно произносит дивчина.

— Не болтай абы что! — разозлился Коля. — Главным в человеческих отношениях я вижу любовь, а потом уже шуры-муры…

— Что-то верится с трудом! — кольнула его Валя. — По слухам, что услышала разом, ты тоже зря время не теряешь. Говорят, гуляешь с какой-то Ириной… Если верить некоторым, так получается, у вас там крепкая любовь.

— Да какая там любовь? — в сердцах сказал хлопец. — Одно развлечение… Все девчат провожают по домам, не отстаю и я… Что-то вроде обязательной возни.

— А со мною у тебя как? — осторожно обронила Валя. — Тоже что-то вроде обязательной возни?

— Ну зачем ты так? Разве по мне не видно, что дело здесь всерьез?

Вместо ответа девушка погладила его руку, мягкую, но стылую в эту студеную ночь.

Теплая волна чувств ворвалась в тело Коли. Будто голова закружилась от счастья. И в сей благодатный миг смешными и ничтожными показались его отношения с Ириной, его скрипучая драка с Андреем. «К Ирине я больше не ходок… Зачем морочить голову дивчине? Пусть найдет свое счастье. Но только в другом…»

Со стороны школы послышался легкий свист. Коля встрепенулся:

— Костик зовет… — тихо шепнула Валя.

— Слышу… Но он может еще чуточку подождать. Давай еще немного постоим…

— Ему стоять скучно. Да и холодно…

— Подождет! — с нажимом буркнул Коля.

— Нет, нет, пошли!

— Ладно, двинемся домой… Но пиши, слышишь? Коля провел подругу до калитки, с чувством чмокнул в щечку и воротился к товарищу.

— Все о'кэй? — заинтересованно спросил Костик, обо всем желая знать.

— Порядок! — неопределенно бросил товарищ.

— Но чего-либо ты добился или нет?

— Я же сказал «порядок». Стало быть, порядок!

— Да ну тебя! — разозлился Костя, а после все перевернул по-своему. — Правильно делаешь: с рук ее не отпускай. Девицам нужна твердая рука!

На пасеке лесной пчелы бросили свой полет, предавшись спокойствию и лени. Осень настойчиво гнала их в улья, туда, где господствовало тепло, уют, и еды было по горло. На уютненькую поляну переменчивая погода уже наложила свой отпечаток: травы, когда-то шумевшие здесь, поблекли, пожухли, а желтые листья о чем-то шептались в тиши. Лишь могучий дуб сохранял еще невозмутимый, подлинно артистичный вид, вонзаясь в ряды разноцветных стволов. Желуди на нем сверкали янтарем. Везде ощущалась грусть — предвестник седой зимы. И эту осеннюю грусть, что в душе поднимала тоску по пройденному, невозвратному, Коля остро воспринимал особенно сейчас.