Шрифт:
– Да он, кажется, твой.
– Неужели? Это когда Луиза Уигенд надралась и стала насмехаться над моим пиджаком.
– И ты его снял.
– Мало того, что снял, - на пол бросил.
– А я сказал, что мне нужен пиджак, и правда был нужен, а она сказала - или кто-то еще сказал: "Возьми этот".
– Не я. Я этот пиджак любил.
– Добрый старый твид.
– Сидит на тебе не очень.
– Я его раза четыре надевал, не больше.
– Надо же, отдала тебе мой пиджак.
– На чужое Луиза никогда не скупилась.
– Она умерла, знаешь.
– Чарли, не начинай.
– Что слышно от Хелен?
– Кстати о мертвых? Ничего.
– Хелен мне всегда нравилась.
– Что ж ты на ней не женился?
– сказал Билл.
– Уберег бы меня от уймы проблем.
– Проблема была не в ней. Проблема была в тебе.
– Один черт, - сказал Билл.
Широкое лицо Чарли заливал здоровый румянец - дар ветра, особая примета яхтсмена. Жидкие белесые волосы, короткая стрижка. Сшитый на заказ костюм. Пестрый галстук - дань традиции, символ неистребимой студенческой беспечности, напоминание, что перед нами все тот же Эвви, а его занятие - все еще издание книг, а не мировая война с использованием лазерных технологий.
– Те времена так и стоят у меня перед глазами. Картина постоянно обогащается. Память то и дело подкидывает что-нибудь новенькое. Вдруг всплывают целые куски из разговоров пятьдесят пятого года.
– Ты с этим поосторожнее - еще вздумаешь изложить все на бумаге.
– Радостей такой высокой пробы у меня больше не будет - даже если мне суждено жить да поживать, дотянуть лет этак до восьмидесяти пяти. Вспоминать все это - уже счастье. Беседы о возвышенном, нескончаемые ужины, пьянки, споры до хрипоты. В три утра выруливали из бара, доходили до угла и никак не могли расстаться, ведь нам так много нужно было друг другу сказать, а мы лишь по верхам прошлись, столько тем упустили. Литература, живопись, женщины, джаз, политика, история, бейсбол - нас волновало все, что только есть под солнцем. Знаешь, Билл, идти домой мне никогда не хотелось. А когда я все-таки добирался до дома, то не мог заснуть. Голова гудела от разговоров.
– Элеанор Бауман.
– Господи ты боже, да-да-да. Фантастическая женщина.
– Она была умнее нас с тобой, вместе взятых.
– И, к сожалению, безумнее тоже.
– Странный запах изо рта, - сказал Билл.
– Фантастические письма. Она мне написала не меньше ста удивительных писем.
– Чем от них пахло?
– Много лет писала. Я располагаю собранием ее писем за много лет.
Чарли сел боком к своему письменному столу, вытянув ноги, сцепив руки на затылке.
– Очень приятно было услышать твой голос, - сказал он.
– Я поговорил с Бритой Нильссон после ее возвращения, но она соизволила сообщить только одно - что передала мою просьбу. Долго же ты собирался позвонить.
– Работа.
– И как идет, хорошо?
– Об этом не будем.
– Целый месяц прособирался. Мне всегда казалось, что я отлично понимаю, почему ты ушел в затворники.
– Мы здесь для таких разговоров, что ли?
– У тебя извращенные представления о месте писателя в обществе. Ты думаешь, писатель - это радикальный маргинал, экстремист, вечно участвующий в рискованных авантюрах. В Центральной Америке писатели не расстаются с оружием - жизнь заставляет. Вот какой порядок вещей тебе всегда казался естественным и правильным. Когда государство стремится перестрелять всех писателей. Когда любое правительство, любая группировка, которая стоит у власти или к ней рвется, боится писателей и охотится за ними, чтобы уничтожить.
– Я ничего рискованного не делал.
– Правильно, не делал. Но все равно подогнал свою жизнь под это мировоззрение.
– Значит, моя жизнь - вроде как лицедейство.
– Не совсем. Никакой фальши в ней нет. Ты и вправду превратился в дичь, на которую охотятся.
– Ясно.
– Потому-то нам и надо поговорить. В Бейруте взяли в заложники одного молодого человека. Он швейцарец, сотрудник ООН, изучал, как поставлено медицинское обслуживание в лагерях для палестинских беженцев. К тому же он поэт. Напечатал с полтора десятка стихотворений во франкоязычных журналах. Об организации, которая его удерживает, мы не знаем практически ничего. Заложник - единственное доказательство ее существования.
– А ты тут при чем?
– Я председатель одного комитета. Мы ставим перед собой благородные цели, например боремся за свободу слова. Большинство из нас - ученые и издатели, комитет только что создан. И вот тебе самая шизофреническая деталь всей этой истории. Организация берет заложника просто потому, что бедняга подвернулся под руку, он, вероятно, говорит им: "Я поэт", и что они немедленно делают? Выходят на нас, черт подери. Их человек в Афинах звонит в наше лондонское отделение и говорит: "В Бейруте в пустой комнате к стене прикован один писатель. Хотите получить его назад - давайте попробуем договориться".
– Угости меня ланчем, Чарли. Я черт-те откуда ехал.
– Обожди, послушай внимательно. Я много раз толковал с тем типом из Афин-до него, правда, не всегда легко дозвониться. Переговоры тянутся уже которую неделю. Иногда на том конце провода нормальные гудки, иногда - только шум океана, иногда говорят: "Его нет дома". Но все- таки мы с ним утрясли план действий. Хотим устроить пресс-конференцию, небольшую, с жестким регламентом. Послезавтра в Лондоне. Рассказываем о поэте-заложнике. Рассказываем об организации, которая его удерживает. А затем я объявляю, что в этот самый момент в Бейруте заложника отпускают, и телевидение показывает об этом репортаж в прямом эфире.