Гоголева кивнула. Она внимательно наблюдала за Ясеневой, впитывая широко открытыми глазами, навострившимся слухом, осязанием воздушных потоков не только ее слова, но и то, что жило за ними, что еще только зрело в ее потревоженном уме, формируясь в интерпретационные образы. Она изначально понимала Дарью Петровну. Своей профессиональной прозорливостью считывала выплески из ее подсознания той информации, которая, словно пар, подымалась над океаном неосознанного. Эта информация по межматериальным связям просачивалась в орган, способный отобразить ее, трансформировать в понятия, в причинно-следственные зависимости. Из желеобразных глубин мозга она доставлялась на его поверхность и дозревала там, на извилистой, изрезанной углублениями поверхности до понимания и конкретного знания.

Момент, когда Ясенева определяла словами то, что наплывало на ее ум зашифрованными символами предзнания, совпадал с моментом, когда о том успевала догадаться Гоголева.

— Верно, — автоматически повторила Елизавета Климовна. — Ты ищешь причины стресса? Я вижу.

— Не только. Помнишь, ведь это у меня не первый криз?

— Помню, но предыдущий был легче, гораздо легче.

— И тем не менее я его перенесла очень тяжело. Он на несколько лет привязал меня к дому. Я не выходила…

— это озадачивало меня, — не спуская пристального взгляда с Ясеневой, сказала Гоголева. — Мне казалось, что ты в дополнение к основной болезни приобрела фобию. В тебе зафиксировался страх повторного криза, ты начала бояться всего, что связывалось с памятью о нем: толпы, транспорта, тепла, солнца, одиночества. При малейших признаках этих факторов ты впадала в панику и тем самым провоцировала новые судороги и срыв равновесия в нервной системе.

— Может и так. Во всяком случае, твои выводы о панике и механизмах ее воздействия на меня звучат убедительно. Только паника возникала не от того, о чем ты говоришь, не от перечисленных тобой факторов.

— А больше ей возникать не из чего, если верен вывод о зафиксированном страхе.

— Значит, вывод этот не верен. И никакой фобии у меня нет.

— Как врач, я не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Попытаюсь объяснить, хотя мне и самой не многое понятно.

— Итак…

— Итак, приступов по типу того, что случился в ночь с одиннадцатого на двенадцатое, у меня было несколько. Все они случились после первого, внезапного, из которого ты меня вытаскивала. Ты сейчас упоминала о нем. Так вот, все эти приступы были, во-первых, неизмеримо более легкими, а во-вторых, ты, спасибо тебе, научила меня вовремя их купировать. Но есть еще и «в-третьих»: я стала предчувствовать их приближение и поэтому снимала их еще на подходе, когда мое состояние не доходило до критического.

— Но это же прекрасно!

— Ага, только лучше бы их вовсе не было.

— Подожди, как же ты тогда не почувствовала приближение этого, последнего, что вновь привел тебя сюда?

— В том-то и дело, что почувствовала и даже очень старательно пыталась предупредить.

— Странно.

— Я тоже вначале думала, что меня беспокоит одиночество в доме или в толпе, духота, солнце. Но на этот раз я была не одна, не было жарко и душно, даже не было сильного стресса.

— Но что-то же было?

— Были неприятные впечатления. Ира, — обратилась она ко мне. — Расскажи, что случилось накануне, десятого числа.

Я постаралась вспомнить, рассказала события вечера, не позабыв о больной на улице, о «скорой помощи» и, выговорившись, замолчала.

— Это не все. Меня не оставляет ощущение, что это не все. Я тоже перебирала события в том же порядке, что и ты сейчас, но ощущение не уходит. Значит, было еще что-то, о чем мы забыли, не придаем ему значения.

— Ничего больше не было. День прошел, как всегда, ничем не отличался от других, — настаивала я на своем.

Ясенева молчала абсолютно беспомощно, но был в том молчании укор мне, упрямое несогласие с моей безаппеляционностью

— Может быть, необычные покупатели, проверяющие? — предположила Гоголева.

— Нет-нет… — Ясенева силилась за что-то зацепиться и чуть не плакала оттого, что не находила, за что.

— Мы, как всегда, читали газету, обсуждали новости, болтали, — снова вспоминала я, добавив теперь даже типичные, а не отличительные детали дня.

— Что было в газете? — с надеждой вскинулась Гоголева.

— Да что и всегда, чернуха разная. Я прочитала только криминальную хронику о маньяке и все.

— Это могло тебя задеть? — спросила Гоголева, обращаясь к Ясеневой.

— Могло, конечно. Разве такое пропустишь мимо души? Но это не первая публикация о маньяке и я к этой теме уже притерпелась, — Ясенева сморщила нос и отрицательно покачала пальчиком. — Нет, она меня не могла задеть больше, чем любая другая новость.

— Что же тогда?

— Понимаешь, — медленно начала говорить Дарья Петровна. — Создается впечатление, что у меня появился еще один орган чувств. Нет, — постаралась она опередить недоумение Елизаветы Климовны, — не в буквальном смысле, конечно. Но… только не смейся, отнесись к этому творчески, поищи…