Ладно, общими усилиями с Богом в новый путь.

— Как настроение? — с меня начала разминку Гоголева, звуча нервным резковатым голосом.

— Поправляюсь… — неуверенно произнесла я, совершая челночные движения глазами между ею и Дарью Петровной.

— Отлично, — похвалила меня Гоголева. — А вы, Дарья Петровна, как себя чувствуете?

— Что со мной произошло? — вежливо поинтересовалась Ясенева вместо ответа.

— Стоит ли, Дарья? — перешла на приятельский тон душа-психотерапевт. — Ведь все уже позади.

— Ну, зачем так пессимистично? — съязвила Ясенева, что тут же с одобрением во взгляде отметила Гоголева, как верный признак улучшения состояния здоровья подопечной.

Мне показалось, что они начинают меняться местами. Гоголева обладала знаниями, каких не было у Ясеневой. Но Гоголева не знала, какие из ее знаний нужны Ясеневой, а Дарья Петровна не была уверена, что Елизавета Климовна без ее уточнений сама в этом разберется. Наблюдая их, я про себя повторяла однообразное «ну и ну!», и мне это не надоедало.

— Позади у нас, Елизавета Климовна, далеко не все, — уточнила Ясенева свою мысль. — Кое-что остается еще впереди. Правда, его, возможно, неизмеримо меньше. Но тем более мы должны тщательно во всем разобраться и это «впереди» прожить концентрированнее и плодотворнее.

— Тебе бы угомониться, Дарья. Слаба ты, больна. Понимаешь? — мягко, доверительно сказала Гоголева.

Елизавета Климовна была на пару лет старше Ясеневой, но выглядела суше, мельче, чуть проще, но и чуть крепче. Такая себе крестьянствующая интеллигентка.

— Гуляй, ешь зелень, наслаждайся, — увещевала она мою шефиню.

Между тем та скептически осматривала советчицу.

— По утрам на голове стоишь, да? — коротко спросила она Гоголеву.

— Да.

— Пробежки вокруг дома делаешь, да?

— Да.

Тут я вынуждена сделать отступление, иначе вы ничего не поймете.

Гоголева жила в центре города в неплохом особняке, доставшемся ей в наследство от родителей. Около дома имелся клочок земли достаточно большой для крупного города, — шестнадцать соток. Через проспект напротив, словно символ не простых совпадений, а совпадений со значением, располагалось общежитие национального университета, в котором три года до замужества жила Ясенева, студентка механико-математического факультета — некогда сельская девушка с комплексом золотой медалистки. Но их сближало не только это. Когда-то их мужья работали в одном институте, одновременно писали кандидатские диссертации, одновременно защищались. Правда, их жены тогда не знали друг друга.

Познакомились они случайно, когда Ясеневу с совершенным истощением ума и нервов впервые направили в стационарное отделение неврозов добрые люди в лице некоего Дебрякова Игоря Сергеевича, ее участкового психиатра.

Как-то она, окончательно изнемогая, обратилась к нему с надеждой — авось поможет. Заглянула в кабинет и сама испугалась: господи, страх-то какой — настоящий психиатр! И вдруг он выписал ей направление в стационар! Но она притихла и покорно поплелась — так достали бессонницы.

Тогда таких приступов еще не было. Была очень красивая молодая женщина, интересная собеседница, увлеченная творчеством даровитого писателя. Как иногда случается, врач и пациентка разговорились, нашли много общего, удивились этому и понравились друг другу.

Дебрякова Дарья Петровна очаровала как личность и как человек. Он проникся к ней сочувствием не только потому, что она — замечательно очаровательная и броско талантлива — тяжело болела, но и потому, что в прекрасности ее души занял место, по его представлениям, не вполне порядочный человек, живший себе, припеваючи, с женой, а благосклонность своей почитательницы лишь корыстно эксплуатировал.

Относиться к писателям с предубеждением у Дебрякова имелись все основания, если уж писателем может стать такая особа, как старшая медсестра их отделения — ледащая особа, безобразно безнравственная и по существу никчемная, которую сотрудники иначе как Тля не называли.

Ненависть Игоря Сергеевича к Тли была устойчивой и по большому счету плохо аргументированной. Эта гулящая дурище, томно и целомудренно опускающая очи долу при муже, ханжески поджимающая тонкие широкие губы, лукаво подвязывающая в безликий узел рано поседевшие волосы, при каждом удобном моменте откровенно и настойчиво набивалась к нему на случку, и уклониться от нее было невозможно. Родившись в обманчивом облике белесого липкого насекомого, она в действительности призвана была насыщать мужскую похоть отнюдь не по-насекомовски неутомимо. С ней дозволялось все, любая возбуждающая и сладострастная мерзость, которую после и самому вспоминать было стыдно.

Она ничего не требовала для себя. Да это и смешно было бы! Как себя надо не уважать, чтобы приняться вдруг услаждать ее тело, вечно сальное, подставляющееся мужчинам лишь для того, чтобы они, изгваздав в нем свои набухшие телеса, выливали туда непотребную отхожую слизь.

Казалось, ей просто доставляет удовольствие быть грязной тряпкой на подхвате у мужиков, ищущих сомнительных удовольствий. Ее нетребовательность притягивала вновь и вновь, а вседозволенность прощала ее глупость: под пыхтящим, потеющим самцом она взахлеб живописала, с каким выдающимся педагогом живет, как он ее ценит, подает кофе в постель, возит на работу и с работы машиной.