— Нет, — понял он смысл ее вопроса. — Я специально выбрал маленькую лампочку и просто прикрепил к отверстию в дверном косяке, чтобы и освещение иметь и воров отпугивать.

— Они сейчас пугливостью не страдают.

— Все равно спокойнее. Собственное спокойствие тоже не последнее дело, верно?

— Да уж. Имеешь три пользы.

— Ах ты, милый мой бухгалтер, — обнял он ее у самой двери.

Квартира ей понравилась. Встроенные в прихожей платяные шкафы позволили не загромождать лишней мебелью небольшую комнату с нишей для кровати. Напротив ниши располагалось окно и выход на длинную лоджию, что была общей для комнаты и кухни. Обстановка комнаты свидетельствовала о пуританском образе жизни хозяина. Кроме спального дивана в комнате стоял журнальный столик с двумя креслами по бокам и телевизор. На свободных стенках висели книжные полки.

Столь же крошечная кухня со стандартным интерьером поражала почти стерильной чистотой, и Елена Моисеевна не сразу поняла, в чем тут дело.

Она опустилась на стул, стоящий между окном и обеденным столиком, и облегченно вздохнула, как путник, что после долгой дороги, прибился, наконец, к родному порогу.

— Нравится? — спросил хозяин.

— Хорошо, чисто.

— Чисто? — переспросил он. — Я давно не убирался. Но у меня же нет собак.

— И газовой плиты.

Мелькнуло неясное мгновение, принесшее ей понимание того, что у нее никогда не будет такого уюта и благоухания в квартире. Стало жалко себя, ее взгляд сделался обреченно-затравленным.

— Давай, удивляй дальше, — сказала, чтобы скрыть нахлынувшее настроение.

— Лена, — он поставил свободный стул рядом с нею. — Давай сегодня все решим. Давай поговорим серьезно.

— О чем ты беспокоишься весь вечер?

— О нас с тобой. Сколько можно? Мы уже не так молоды, чтобы продолжать встречаться в рабочем кабинете, пусть это и кабинет врача.

— Но там удобнее! — перебила она его, имея в виду, что живут они далеко друг от друга, от центра города, где оба работают.

— Не перебивай. Не уводи разговор в сторону. Оставь этот тон.

— Игорь, ну о чем ты говоришь? У меня дети, их надо выучить, устроить. А как быть с Сухаревым?

— А как с ним быть? Разведитесь.

— Не знаю, — устало развела она руки. — Сразу возникнет масса проблем.

— Это сейчас у тебя масса проблем, а тогда их, наоборот, станет меньше. Мы оставим ему квартиру, собак.

— Не говори, — мечтательно произнесла она. — Собаки и Сухарев меня действительно добивают.

Он решил, что сегодня хватит муссировать эту тему. Пусть она привыкнет к его предложению.

— Помоешься?

— Устала я сегодня, — виновато намекнула Елена Моисеевна. — Надо было чухнуть домой да отоспаться до утра.

— А чем тут хуже? Падай и отсыпайся.

— А ты?

— И я с тобой.

Он достал чистое белье и отнес в комнату. Затем поменял в ванной полотенца и повесил на крючок еще один махровый халат.

— Давай, не засиживайся, — шутливо шлепнул ее по ягодицам, отправляя мыться.

Елена Моисеевна преодолела первую неловкость. О ней давно никто так не заботился. И это лишь добавляло к ощущениям новизны места, мужчины и отношений новизну самоощущения. Вдруг показалось, что она совсем девчушка, и о ней печется кто-то родной — мама, бабушка? Пока стояла под теплыми, ласкающими струями, почувствовала себя любимой, очень дорогой другому человеку и это наполнило ее особой значительностью в собственных глазах.

Так устроена жизнь: если тебя любят — обращаешься памятью к родителям, если любишь ты — вспоминаются дети. Сегодня любили ее, и она купалась в потоках внимания, вскоре, однако, как и должно быть, забыв родителей, но и не вспоминая о детях. Елена Моисеевна насыщалась нежностью, излучаемой на нее мужчиной, не веря его словам и сомневаясь, что такой вечер повторится когда-нибудь еще. Хотелось взять из него побольше, так, чтобы этого счастливого ощущения хватило надолго.

Но сомнение было подспудным, наяву же ее быстро заполонила иллюзия, что это счастье с нею уже давно, как будто и не было долгих лет женского сиротства, тяжких трудов в одиночку и изнуряющего чувства долга перед детьми. Эти годы исчезли из памяти, уступив место ощущению свободы, сердечной незанятости, бесконечно долгого светлого будущего. Как было в юности.

Она быстро освоилась с этим ощущением и вышла из ванной совсем другой — легкой, молодой, уверенной в собственной неотразимости. Игорь Сергеевич успел приготовить легкий ужин, состоящий из гренок, подсушенных в тостере, абрикосового варенья и чая.

Ночь, что приняла их под свои крылья, они провели безгрешно.

Ей казалось, что она попала в сказку, где у нее, маленькой и настрадавшейся, нашелся добрый покровитель, защитник, возле которого можно отдохнуть. Она перестала чувствовать себя матерью, женой, к ней вернулись безмятежность и покой юности. Уснув, она по-детски, как после затянувшейся обиды, всхлипывала и тяжело вздыхала.

Он тоже предавался невольным иллюзиям. Мнилось, как о том мечталось на заре жизни, что он стал сильнее всех и теперь согревает своей опекой слабых и обиженных. Из этой мечты выпала ему в реальность умная, прекрасная женщина, но такая обольстительно беззащитная, что щемящее чувство ответственности за нее до утра не давало ему уснуть, рисовало в воображении или в полусне картины другой, более правильной жизни, в которой он с нею никогда не расстанется.

Утром, уже на работе Елена Моисеевна вернулась к обычным заботам, подумала, что надо бы позвонить домой, узнать, как там дети. Но, посмотрев на часы, отметила, что еще только начало дня, а дети просили дать им возможность выспаться, не будить рано. Пофилософствовала: десять часов — это рано или не рано, и решила перестраховаться и позвонить позже.